Что-то в этих словах остановило меня, не растрогало, я не умею жалеть, это тоже ушло вместе с другими вещами, которые уходят, когда долго живешь так, как живу я.
Остановило другое. То, что в этих словах я узнал что-то свое. Усталость, у которой нет названия, потому что она не от работы и не от недосыпа, а от того, что слишком долго несешь на себе что-то тяжелое и уже не помнишь, каково это не нести.
— У тебя есть примерно сорок секунд, — продолжила. — Потом ты выстрелишь или не выстрелишь, выбор за тобой, и я его приму. Но сначала я назову тебе три имени.
Я не ответил.
— Верховский. Данн. Кравцов-старший.
Тишина на Б2 —стояла бетонная, глухая, без эха. Я слышал только эти три имени. Она произнесла их без интонации, как координаты. Как код, открывающий что-то, что было заперто очень давно. И вот теперь я почувствовал, как что-то внутри меня сдвигается с места со скрипом, как несмазанный механизм.
Семь лет.
Семь лет я носил эти имена в себе, как осколки глубоко внутри, где уже не болит, но и не заживает никогда. Эти трое подписали приказ о смерти Максима так же, как подписывали сотни других приказов — между делом.
Не поднимая глаз от стола, потому что это было просто еще одно из многих решений. Людям, которым позволено все, легко подписывать приказы о смерти других. Рука не устает.
— Ты знаешь эти имена.
— Знаю, — ответил.
Первое слово за двадцать один день. Первое слово, сказанное живому человеку, а не его досье в темноте чужой машины.
— Я работаю на них уже семь лет, — ровным голосом сказала Нора Ингольф, словно отчитываясь. — Не по своей воле. Но я знаю каждую схему, каждый счет в каждом банке на каждом континенте. Каждое имя под каждой бумагой, которую они хотели бы уничтожить. — Пауза. Она смотрела на меня прямо, не отводя взгляда, не с вызовом, просто смотрела, как смотрят на что-то, от чего нет смысла прятаться. — Я знала, кто ты такой, за три недели до того, как ты начал за мной следить. Я знала, что заказ на меня придет именно через тебя. И я знала, что ты — единственный, кому я могу это сказать. Потому что ты один из немногих, кому эти трое тоже что-то должны.
Я смотрел на нее. Она смотрела на меня.
Два человека в мертвом углу камеры.
У каждого свой груз, который они тащат так давно, что уже не замечают его тяжести. Только иногда в три часа ночи просыпаешься от голоса, которого больше нет, или от цифр, которые она, наверное, тоже видит во сне.
Потому что люди, которых держат за горло, угрожая жизнью их ребенка, тоже видят сны. Я понял это на седьмой день, когда нашел то, что было спрятано глубже всего. Это были не счета, не схемы.
Девочку. Восемь лет. Где-то далеко отсюда, там, куда не дотянуться.
Рука опустилась.
Не потому, что я ей поверил, я никому не верю, это единственное правило, которое я никогда не нарушал. Просто в этот момент, в эту секунду, когда она произнесла эти три имени, как пароль к самому сокровенному в моей душе, убивать ее было неправильно.
С той холодной точностью, с которой я принимаю все решения: неправильно.
Расстановка сил изменилась. Нужно пересчитать.
Я всегда пересчитываю.
— Сколько у тебя времени?
Она немного помолчала, совсем чуть-чуть, едва заметно. Я заметил.
— Меньше, чем хотелось бы, — ответила Нора Ингольф. — У меня всегда меньше времени, чем хотелось бы.
Это был неподходящий вечер для того, чтобы начинать что-то заново.
Но у меня давно не было подходящих вечеров.
И, судя по ее взгляду, у нее тоже.
Глава 1
*Гектор*
Музыка здесь всегда одна и та же.
Я бывал в десятках таких мест, в разных городах, с разными названиями над входом, с разным количеством нулей в счете. Музыка везде одна. Низкий бас, который ощущаешь не ухом, а грудной клеткой.
Свет, который меняет цвет каждые несколько секунд: красный, синий, снова красный. Запах дорогого алкоголя и дешевых духов, смешанный с чем-то еще, чего я давно научился не замечать.
Я сидел в дальнем углу. Всегда в дальнем углу, спиной к стене, лицом к залу, с видом на оба выхода. Это был рефлекс, от которого я уже не пытался избавиться.
Передо мной стоял нетронутый стакан.
Передо мной стояла девушка.