Позвонил один раз.
Он открыл не сразу, секунд через двадцать, я слышал, как он смотрит в глазок, взвешивает. Потом дверь открылась на цепочку. Каменев смотрел на меня через щель. Пятьдесят два года, седина, глаза умные и очень усталые. Такая усталость бывает у людей, которые давно несут что-то тяжелое и давно перестали ждать, что станет легче.
Я ее узнал.
— Три года, — сказал он.
— Три года.
Пауза, потом цепочка звякнула, и дверь открылась полностью. Квартира была аккуратной, мебель хорошая, но без деталей, без фотографий, без вещей, которые говорят о человеке. Так живут люди, которые давно готовятся уйти быстро, по необходимости привыкшие не обрастать.
Я знал этот способ жить. Каменев не предложил чай, просто сел напротив и смотрел.
— Ты пришел один.
— Да.
— Это значит, что ты не от Верховского.
— Нет.
Медленно кивнул, как человек, который давно это подозревал и сейчас получил подтверждение.
— Я ждал два года.
— Откуда знал, что кто-то придет?
— Не знал. Надеялся, — он посмотрел на руки. — Ты видел следы в транзакциях.
— Не я. Человек, который умеет читать такие вещи.
Каменев поднял взгляд.
— Бухгалтер?
Я не подтвердил и не опроверг. Он понял сам, кивнул снова тем же медленным движением.
— Что вам нужно?
— Коды верхнего слоя. Прямой доступ к счетам Кравцова. Без взлома, все должно быть изнутри и чисто.
Долгое молчание, за окном был серый осенний день, редкие прохожие внизу, обычная жизнь обычного утра. Каменев смотрел в окно, я смотрел на него.
Думал о Норе. Не о работе, а о том, как она сидела ночью в маленькой комнате с одной лампой и говорила про страх. Говорила ровным голосом, без жалости к себе, называла точно, что происходит внутри. Семь лет строила это, каждую часть. И сейчас боится, что двух дней не хватит.
Я сказал ей, что хватит.
Это было не утешением, я редко утешаю, это не мой метод. Каменев ответил через семь минут. Человек, который ждет два года и оставляет следы намеренно, ждет именно этого разговора. Он согласится.
— Что взамен?
— Выход. Чистый, с документами, с новым именем. Место, где вас не найдут.
— Мою семью тоже?
— Где они?
— Дочь в Екатеринбурге, у нее муж, двое детей.
— Всех четверых. Через сорок восемь часов после того, как вы передадите коды.
Он смотрел на меня, я не торопил, дал думать столько, сколько нужно. Такие решения не принимают быстро, и не нужно, чтобы принимали быстро. Быстро принятое решение такого рода — ненадежное решение.
— Верховский узнает.
— Верховскому будет не до этого.
— Когда?
— Через двое суток.
Мужчина встал, прошел к окну, стоял несколько секунд спиной ко мне, смотрел на улицу, я ждал.
— Два года, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Два года я каждый день думал о том, что подписывал. О людях, чьи деньги двигал. О тех, кто исчезал, когда переставал быть нужным. Я думал, что привыкну, но не привык.
Я молчал, он говорил не для меня, а для себя, проговаривал вслух то, что носил внутри два года и некому было сказать, я дал ему эту возможность выговориться.
Потом он обернулся.
— Коды у меня с собой. Я давно ношу их с собой на случай, если придется уходить быстро, — достал телефон, открыл зашифрованный файл, передал мне. — Здесь все. Верхний слой, прямой доступ, ключи шифрования.
Я смотрел на экран, Нора увидит это и поймет, я не сомневался. Она видит в цифрах то, что другие не видят. Сфотографировал, вернул телефон.
— Сорок восемь часов. Никуда не уходите, никому не звоните. Ждите.
— Я умею ждать, — сказал Каменев. — Два года тренировался.
Я встал, он молча проводил меня до двери, у порога остановился.
— Этот человек, — сказал он. — Бухгалтер. Это она?
Я посмотрел на него.
— Почему женщина?
— Потому что мужчина за два года нашел бы другой путь. Или сломался. Такое терпение и такая точность в следах — это женщина. Я работал рядом с такими людьми. Редко, но бывало.
Я не ответил. Вышел.
На обратном пути я не думал о Каменеве.
Думал о том, что он сказал: такое терпение и такая точность. Два года он смотрел на ее следы в транзакциях и понял что-то о человеке, который их оставлял. Не знал имени, не видел лица. Просто читал цифры и понимал.
Я понял ее иначе, не через цифры, через то, как молчит, как держит чашку двумя руками, как убирает волосы каждое утро первым делом, как говорит правду — коротко и без украшений. Через страх, который назвала вслух ночью ровным голосом, без жалости к себе.
Через имя, которым называет меня. Герман.