Гектор знал этот выход, объяснил еще накануне, когда осматривал квартиру, на случай, если понадобится. Вот, понадобилось.
Камеры в подъезде и у входа, двор просматривался хорошо, после ночи, которую мы провели в этой квартире, да еще с двумя телами, оставаться было неразумно, нужно было уйти чисто.
Доктор зашил бок и ушел около трех ночи. Мы собрались молча, только самое необходимое. Гектор двигался медленнее, чем обычно, но не говорил об этом, я видела по тому, как держит корпус.
Чердак пах старым деревом и холодом. Я шла первой с фонариком, он следом. Слуховое окно на другую сторону дома, крыша соседнего строения, пожарная лестница вниз, в глухой двор без камер. Он все это просчитал заранее, не вчера, намного раньше.
Такие люди всегда думают на шаг или два вперед.
Машина стояла на параллельной улице. Я вела, Гектор не возражал, сел на пассажирское место, закрыл глаза. Не спал, я чувствовала по дыханию. Просто отдыхал с закрытыми глазами, это его право было сейчас.
Лесной дом встретил темнотой и холодом. Уезжали давно, батарею выключали. Я нашла термостат, включила, пока грелось, поставила чайник, проверила аптечку, посмотрела на повязку на его боку при свете.
Чисто. Доктор сделал хорошо, я бы так не смогла, хотя опыт уже был.
Гектор сидел за столом и смотрел в окно. За стеклом был темный, неподвижный лес, тот же, что был, когда мы приехали сюда первый раз — даже не могу припомнить, сколько дней назад. Только тогда все было впереди, а сейчас было позади. Поставила перед ним чай.
Он взял, не говоря ничего. Несколько дней в лесном доме прошли тихо.
Я работала: проверяла, как расходится архив, отслеживала новости, убеждалась, что механизм идет правильно. Верховский был задержан, это подтвердили три независимых канала. Кравцов взят на финской границе, та самая транзакция, которую я видела в ночь, когда Гектор лежал в темном подъезде. Данн закрыт еще раньше.
Три имени. Все три.
Смотрела новости и не чувствовала торжества, думала, что почувствую, семь лет строила это, но ничего торжественного не было. Просто тихо внутри, как в комнате после долго работавшего механизма, который наконец остановился.
Гектор поправлялся.
На второй день уже ходил без той осторожности, с которой двигался в первое утро. На третий вышел на крыльцо, я видела в окно, как стоит, курит, смотрит в лес.
Та же поза, что в самом начале, то же утро, совсем другой человек внутри. Или тот же, но с другим весом. Я приносила ему кофе. Он приносил мне чай.
Мы делали каждый свое, разговаривали, когда нужно было, и молчали, когда не нужно. За эти дни молчание между нами стало настолько привычным, что я перестала думать о нем как о молчании — просто воздух, в котором оба существуем.
На четвертый день я позвонила Лотте. Уже не с одноразового телефона, с нового, настоящего, с новой, чистой симкой, который долгое время лежал выключенный. Включила, набрала номер.
Гектор был на кухне, я слышала звук чашки, потом тишина. Он замер и перестал двигаться, понял, что я звоню, дал пространство.
— Мама?
Голос был живой, чуть удивленный, не ожидала звонка сегодня.
— Да. Это я.
— Ты звонишь с другого телефона?
— Да. Со своего.
Пауза. Она что-то поняла в этом — восемь лет, серьезная, думает. Потом спросила осторожно:
— Все хорошо?
— Все хорошо, — сказала я, и это было правдой впервые за долгое время. Не формулой, не фильтром. Правдой. — Лотта, я приеду. Двадцать третьего.
Тишина.
— Двадцать третьего ноября?
— Да.
— Это через сколько дней?
— Через двенадцать.
Она помолчала еще секунду. Потом громко и неожиданно засмеялась, я засмеялась открыто в ответ.
— Правда? Правда-правда?
— Правда-правда.
Она закричала что-то в сторону — папе, наверное, я слышала его голос в ответ, неразборчиво, потом снова она:
— Мама, ты останешься?
— Да, — сказала. — Я останусь.
Мы говорили еще десять минут. Она рассказывала что-то про школу, про подругу, про зимние деревья, которые честные, потому что у них все снаружи — та же мысль, что семь лет назад, значит, осталась с ней.
Я слушала и думала, что этот голос, этот смех, это умение думать про честные деревья — все это было здесь все время, росло и менялось, пока я была в другом месте. Больше не буду в другом месте.
Когда разговор закончился, я сидела несколько секунд не двигаясь. Гектор вышел из кухни. Поставил передо мной чашку с чаем, сел напротив.
— Двадцать третьего, — сказал он. Слышал.
— Да.
— Хорошая дата.
Посмотрела на него, что-то в том, как он это сказал — спокойно, просто, как будто двадцать третье уже существует и он тоже в нем есть, — сделало что-то теплое внутри.