Я слушала это из соседней комнаты и думала, что никогда не слышала, чтобы он чему-то учился у восьмилетнего ребенка и делал это с таким спокойствием.
В этом было что-то неожиданное и в то же время совершенно в его духе. Он умел принимать ситуацию такой, какая она есть, и работать с тем, что есть. Даже если это был урок норвежского от Лотты.
В третий вечер, когда Лотта уснула, мы сидели на кухне и пили чай, и он сказал:
— Она очень умная.
— Да.
— В тебя.
— В себя, — сказала я. — Она сама по себе.
Гектор посмотрел на меня так, словно что-то обдумывал, взвешивал.
— У нее твоя точность. Ты так же смотришь, когда что-то не сходится.
Я задумалась над этим. О том, что он заметил это за три дня. О том, что он вообще замечает такие вещи, и не потому, что профессионально обучен наблюдать, а потому, что смотрит.
— Герман, — он поднял взгляд.
— Спасибо, что приехал.
Он не ответил сразу. Потом сказал:
— Я скучал.
Два слова. Без украшений, без предисловий. Просто — скучал. Это было весомее любого длинного объяснения.
На четвертый день мы оказались на кухне одни, Лотта была у Сигрид, подруги, которая умеет свистеть двумя пальцами.
Я мыла посуду, Гектор стоял рядом, вытирал. Мы как-то молча пришли к этому разделению, без договоренностей, просто каждый делал свое.
В какой-то момент он взял чашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись. Секунда, не больше. Он не торопился убирать руку, я тоже.
Потом он поставил чашку, развернулся ко мне, взял мое лицо в ладони, так он делал уже несколько раз, и я так и не привыкла к этому, каждый раз это было неожиданно точно, и поцеловал.
Медленно. Без спешки.
Я думала: мы на кухне, посуда еще не домыта, через час вернется Лотта. Думала обо всем этом и в то же время не думала ни о чем, кроме его рук, его тепла и того, как давно я не позволяла себе просто — быть. Без следующего шага, без расчета, просто так, на кухне с немытой посудой.
Когда он отстранился, я смотрела на него и чувствовала, что улыбаюсь.
Не потому, что решила улыбнуться, — само собой.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Просто.
Он смотрел на меня с каким-то теплым, чуть удивленным выражением в глазах, как будто сам не ожидал того, что сделал.
Я думала, как все это странно и сложно. Это совершенно неподходящий человек, в неподходящее время, с неподходящей биографией. И это было лучшим из всего, что случалось со мной за долгое время.
— У тебя пена на щеке, — сказал он.
— Герман.
— Да.
— Ты знаешь, что тебя зовут странно для человека с татуировкой древнегреческого воина?
— Знаю.
— Герман Крайс и Гектор Троянский — это очень много имен для одного человека.
— У тебя тоже два, — сказал он. — Нора Ингольф и теневой бухгалтер. Тоже немало.
Я громко засмеялась, как смеялась в лесном домике, когда мы впервые смеялись вместе.
— Мы оба очень запутанные люди, — сказала, когда смех утих.
— Да, — согласился он. — Но мы оба это знаем. Это упрощает дело.
Я думала об этом. О том, что он прав: знать о запутанности другого человека и принимать это — совсем не то же самое, что не знать.
Мы знали друг о друге очень много. Может быть, даже больше, чем люди, живущие вместе годами. Потому что узнавали друг друга в условиях, которые не оставляли места для красивых версий самих себя. Только настоящее, только то, что есть.
Это было странным основанием для чего-то. И при этом самым прочным из всех возможных.
На пятый день вернулся Адам.
Не по расписанию, а в шесть вечера, когда Лотта делала уроки наверху. Позвонил в дверь, я открыла.
Он был другим, не таким, как несколько дней назад. Что-то внутри него изменилось. Взгляд беспокойный, движения без обычной уверенности. Я сразу поняла: он много думал эти дни. Думал о том, что я сказала, о том, что расклад изменился необратимо, и то, что он тогда спокойно принял, перестало быть принятым.
— Мне нужно поговорить.
— Хорошо.
Зашел. Я закрыла дверь и только тут заметила, что Гектора нет в гостиной. Полчаса назад он был здесь, читал. Я не слышала, как он ушел.
Потом поняла: нет, он не ушел. Просто исчез в той тишине, в которой умеет исчезать, когда нужно. Где-то в доме, неслышно. Адам сел, я осталась стоять.
— Лотта не уедет с тобой, — сказал он. Голос другой, злой и напряженный, с той хрипотцой, которая бывает, когда человек долго в чем-то себя убеждает и наконец убедил. — Я не позволю. Она прожила здесь семь лет, у нее своя жизнь, школа, друзья, у нее есть я. А ты появилась и думаешь, что можешь просто забрать ее.