Раньше я вставал сразу, одевался, шел проверять периметр, или читал, или просто сидел в темноте с кофе и думал о работе, которая всегда была.
Теперь я лежал и слушал дом.
Это стало моим утренним ритуалом: не вставать сразу, а лежать несколько минут и слушать. Нора ровно, глубоко дышала рядом, она всегда спала хорошо, это пришло к ней после того, как закончилось все, что было до.
Те первые месяцы она еще иногда просыпалась в три ночи, словно привыкла ожидать плохого в темноте, но это уходило постепенно, слой за слоем, как уходит что-то, что носишь слишком долго и наконец откладываешь.
Сейчас спала.
В комнате в конце коридора было тихо. Ева спала. Она уже приучилась к режиму, который Нора выстроила с той же методичностью, с которой выстраивала все в своей жизни: кормление, сон, бодрствование.
Нора говорила, что это совпадение, я не спорил, но видел ее улыбку, когда Ева засыпала точно в расчетное время.
Лотта наверху будет спать долго, она сова, по выходным просыпается в девять, и это ее право, которое мы не оспариваем.
Я лежал и думал, что это и есть то самое. Вот этот дом, вот это дыхание рядом, вот эта тишина, в которой есть три человека, и каждый спит в своей комнате, каждый существует, каждый настоящий.
Два года назад я купил билет двадцать шестого ноября и прилетел в Норвегию, не предупреждая. Стоял у небольшого дома со светлыми стенами и садом, смотрел на освещенные окна и думал, что если бы кто-то сказал мне тогда на подземной парковке: вот твоя жизнь через два года — я бы не поверил.
Не потому что плохо. Потому что слишком хорошо для человека, который привык не рассчитывать на хорошее.
Нора пошевелилась, повернулась ко мне во сне. Я смотрел на нее в утреннем полумраке.
Нора Крайс теперь — хотя она оставила Ингольф как второе имя для работы, говорит, что Ингольф звучит профессиональнее. Я не спорю. Документы у нее в ящике стола и кольцо на руке, и это то, что важно, а не как называется.
Свадьба была простой, мы оба не хотели театра. Небольшой зал, Каменев с семьей, которого я считаю долгом видеть хотя бы раз в год, несколько людей, которых Нора знала по новой жизни.
Лотта была главной свидетельницей и отнеслась к этому с той серьезностью, с которой относится ко всему важному. Подготовила речь, произнесла ее без запинки, в конце добавила, что теперь у нее есть настоящая семья, и это хорошо, потому что одной было скучно.
Я тогда почувствовал что-то в горле.
Непривычная эмоция для меня. Я разбирался с ней молча, Нора держала мою руку и тоже молчала, она умеет давать пространство, это одно из тех ее качеств, которые я узнал не сразу, а постепенно, через множество маленьких моментов.
Ева появилась через пять месяцев после свадьбы.
Нора сказала мне, что беременна, вечером в пятницу. Просто сказала, без подготовки, мы сидели на кухне, и она смотрела на меня с выражением в глазах, которое я читал, когда она что-то важное держит внутри и наконец решила выпустить.
Я слушал. Сделал свою секунду, которую она давно научилась ждать. Потом встал, подошел, обнял ее так, что она ткнулась лицом в мою грудь.
Ничего не сказал. Она и так знала, что для меня слова не так важны, как то, что я делаю.
Ева родилась в ноябре — Нора говорит, что мы люди ноября, все главное у нас случается в ноябре. Лотта держала сестру первой. Осторожно, как нечто хрупкое. Потом подняла взгляд на меня и сказала совершенно серьезно:
— Она маленькая. Ее нужно защищать.
— Да, — согласился я.
— Ты будешь?
— Буду. И ты тоже.
Она кивнула, это значит, что принято, договор заключен, обе стороны согласны.
Встал тихо, оделся, пошел на кухню.
Новый дом был больше норвежского, мы переехали шесть месяцев назад, ближе к хорошей школе для Лотты и с отдельной комнатой для Евы, которая в старом доме не помещалась.
Нора выбирала дом с точностью, с которой делала все: список требований, несколько вариантов, аналитика. Я ходил смотреть и говорил, что думал, она слушала и принимала решение.
Хорошая система. Работает.
Включил кофемашину, эту я уже освоил, занял позицию первого уровня по кулинарной шкале, которую Лотта выстроила за два года. Первый уровень — это кофе и яичница. Второй — это суп, который она считает приемлемым. Третий — все остальное, куда мне доступ закрыт, по ее мнению.
Я не обижаюсь. Она права. Пока готовился кофе, я смотрел в окно на сад.
Голые деревья — ноябрь, снова ноябрь. Лотта говорила, когда была маленькой, что зимние деревья честные, потому что у них все снаружи. Я думал об этом иногда применительно к себе. Раньше у меня ничего не было снаружи. Все внутри, закрытое, без доступа. Сейчас по-другому.