— Как проверила?
— Три года назад Верховский предлагал тебе другие условия. Ты отказал.
Я помнил тот разговор. Помнил, как Стрельников передавал предложение и смотрел в сторону, тогда я не понял почему, теперь понял. Стрельников уже тогда знал, что за предложением стоит, и не хотел встречаться со мной взглядом.
— Ты давно собирала этот архив?
— Семь лет.
— С самого начала?
— С третьего месяца, — поправила она. — Первые три месяца я еще думала, что выход будет другим.
— Каким?
Нора помолчала, дольше, чем обычно. Первая пауза, которая не была паузой взвешивания.
— Думала, что они отпустят, если я буду хорошо работать, — сказала наконец. — Наивно. Но я была другим человеком.
Не ответил. Смотрел на дорогу. За окном проплывал город: фонари, яркие витрины, встречные машины. Обычная жизнь, которой ни у нее, ни у меня не было уже много лет.
Я не скучал по ней, просто иногда смотрел на нее снаружи и думал: вот как это выглядит. Когда не нужно проверять зеркала. Когда не просыпаешься в три ночи от чужого голоса. Когда имена, которые ты несешь, свои, не чужие.
— Что в архиве?
— Все, — сказала это без пафоса. — Каждая схема за семь лет. Каждый счет, каждая транзакция, каждое имя. Документы, которые они считают уничтоженными, я сохраняла копии. Переписка. Приказы. Включая документы по Максиму Зорину.
Я ехал. Руки на руле ровно, скорость не изменилась.
— Это можно использовать.
— Это можно использовать, — согласилась она. — Но только если правильно и только если быстро. У меня нет выхода на людей, которым это можно передать так, чтобы не замяли. У меня нет возможности защитить эту передачу физически, — повернулась ко мне. — У тебя есть.
— Ты долго ждала человека с нужными навыками.
— Да.
— И этим человеком оказался тот, кого прислали тебя убить.
— Да, — сказала она без иронии. — Это было неудобно с точки зрения логистики.
Что-то во мне сдвинулось, не смех, я давно разучился смеяться, просто что-то в районе грудины, едва заметно. Она сказала это абсолютно серьезно, с той же интонацией, с которой говорила про транзакции и архив. Неудобно с точки зрения логистики.
— Сколько времени нам нужно?
— Зависит от тебя. Финансовую часть я могу запустить за двое суток, как только дам команду. Но до этого нужно закрыть несколько точек, людей, которые остановят процесс, если мы не опередим, это твоя часть.
— Сколько точек?
— Семь. Возможно, восемь, одну еще проверяю.
Я просчитал. Реально. Тяжело, но реально — при правильной последовательности и если не будет неожиданных переменных. Переменные всегда есть. Закладываю двадцать процентов на неожиданное.
— Три недели.
— Хорошо.
Снова молчание. Но уже другое, рабочее. Двое людей, которые только что договорились о чем-то тяжелом, и теперь сидят с этим.
— Где ты остановишься?
— Не знаю еще.
Я ехал еще квартал, думал. Потом свернул в другую сторону, не туда, куда ехал.
— Я знаю место. Там чисто. Никто не выйдет на него раньше чем через две недели.
Нора не ответила сразу. Я краем зрения видел, как она смотрит на меня, просчитывает.
— Это не приглашение. Это логистика.
— Я понимаю. Хорошо.
Я ехал. Город за окном медленно менял районы: из центра на окраину, где фонари реже и темнота гуще. Она смотрела в окно, я смотрел на дорогу.
В машине было тихо, но уже не той тишиной, с которой мы начали. Та была проверкой. Эта была чем-то другим. Я не стал ее называть. Некоторые вещи лучше не называть сразу.
— Максим был твоим другом?
Я не ответил.
— Прости, — сказала ровно. — Это лишнее.
— Да.
Она кивнула, отвернулась к окну, больше не спрашивала. Нора Ингольф понимала, что молчание тоже бывает правильным ответом. Это была важная информация. Я записал ее в той части головы, где хранится все, что может оказаться важным позже. Про нее там уже было много. С каждым километром — больше.
Я остановил машину у тихого дома на краю города. Нора вышла первой, я смотрел, как она стоит на тротуаре и смотрит на здание, фиксирует. Потом повернулась ко мне, в темноте ее лицо было почти неразличимым, только контур, только светлые полосы там, где падал дальний свет.