Она прижала к груди передник с яблоками, словно спящего ребенка, и быстро пошла к дому. Я удрученно поплелся за ней. В эту минуту мимо ворот неторопливым шагом прошествовал учитель Пирко. Он о любопытством скосил в сторону дома свои тусклые, лошадиные глаза. Дора, точно резиновый паяц, подскочила к нему и любезно раскланялась.
— Прошу вас, пан учитель, выбирайте, у меня их полный фартук. Тут, правда, одни только паданцы, но для вас и среди них отыщется подходящее яблочко. Это ведь от меня! — она кокетливо улыбнулась ему, обнажив свои негритянские зубы: того гляди укусит. Учитель с важным и невероятно озабоченным видом склонился над ее фартуком.
Разочарованный, я уныло брел вдоль приземистых домишек; вчерашний ливень оставил на их штукатурке сырые пятна. Печаль снедала мне душу, я не мог ничего понять. Вчера Дора была так мила! И отчего вдруг разозлилась? Рыжий, кудлатый пес, волочивший за собой оборванную цепь, выскочил, играя, на дорогу, царапнул меня за лодыжку. Наклонившись его погладить, я украдкой оглянулся. За мной с важностью вышагивал учитель Пирко; в руке он держал надкушенное яблоко и жевал его, странно кривя свои губы, похожие на ивовые листья. Яблоко, по-видимому, было изрядно кислым.
МЕЧТАНИЯ О ПРОСТОРЕ
А все-таки долгожданная дружба завязалась.
Если прежде Дора почти не замечала меня, то теперь она хотела, чтобы я неотступно был при ней. Она готовит обед — я примощусь подле нее на стуле, положив руки на кухонный стол и уткнувшись в них подбородком; она подметает двор либо сыплет зерно птице — я верчусь тут же; она идет в поле — я тащусь следом, как верная тень. Но сказать, что Дора стала со мной ровна и приветлива — нет, не скажешь. Подчас она обращалась со мной ужасно. Из-за непрерывной смены в ее настроении я страдал невыносимо. Минуты, когда я чувствовал себя в ее обществе совершенно счастливым, с неумолимой последовательностью сменялись другими, когда мне казалось, что я опять навек лишился ее дружбы. Из состояния блаженства я погружался в печаль, от восторга переходил к унынию, однако все же не променял бы этих треволнений на недавнюю монотонность безответного обожания.
Весь секрет моего нежданного успеха заключался в том, что я с готовностью исполнял ее прихоти и, в ответ на повелительное «рассказывай!» — до тошноты мусолил старый репертуар запомнившихся мне дядиных приключений. Я дополнял их, пока сходило с рук, своими школьными познаниями. Она интересовалась всем, что было почерпнуто мною из учебников географии, истории, природоведения, лишь бы от этого хоть немного повеяло воздухом незнакомых стран. Ее увлекали рассказы о пустынях, морях, джунглях — краях, наиболее удаленных от того спокойного тихого уголка земли, где она родилась и откуда до сих пор ни на шаг не отлучалась.
Мое мальчишеское чтиво явилось для меня замечательным подспорьем. Я пересказывал ей содержание «индейских» романов, которые проглатывал в тайне от родителей, детективов, дешевых уголовных повестушек. К рассказанному дядей Эмилем я приплетал пиратские историйки, пробирался через Кордильеры с детьми капитана Гранта, строил хижину из пальмовых листьев, как Робинзонов Пятница. Она снисходительно выслушивала мою наивную отсебятину и не останавливала, пока это ей не надоедало. Заметив, что я чересчур повторяюсь, пеняла:
— Ах ты, испорченная шарманка! Рукоять у тебя скрежещет, как у нашего стереоскопа! Купи новые картинки!
Или набрасывалась:
— Хватит с меня твоих глупостей! Я от них устала. И зачем ты рассказываешь про веселые пляски дереву, вросшему в землю? У-у, зловредина! Бахвалишься, что у тебя есть интересный дядя. Иди прочь! Не хочу тебя больше видеть!
Я сделался Дориным наперсником. Я был той ивушкой, которой она поверяла свою тоску, свою неудовлетворенность, свое горе. Знала, что не выдам. Еще как хорошо знала! Не смущалась тем, что я еще мал и не в состоянии понять ее до конца, что слушаю из одной чистосердечной преданности. Она, как и ее отец, высказывала мне свои еретические взгляды, нимало не заботясь, согласуются ли они с теми понятиями и чувствами, которые внушались мне дома. Со всей страстностью своей натуры отвергала жизнь, ограниченную четырьмя тесными стенами, обрекающую человека на безропотное выполнение ничтожных задач. Она грезила о свободе, о беспечных радостях, о смелых, романтических поступках, хотела щедро растрачивать себя.