— Садись, пожалуйста, все готово, — сухо заметила ему мать.
Он уселся в свое просторное венское кресло, пододвинул к себе прибор и в промежутках менаду едой стал рассказывать:
— Сегодня, спустя долгое время, я неожиданно встретил под аркадами доктора Ганзелина. Обыкновенно он избегает меня, как и других городских жителей, но тут сам направился прямо ко мне и без околичностей спросил: доволен ли я Эмилем. «Совсем молодцом, не правда ли? — говорит он. — Вам не кажется, пан гейтман, что Эмиль теперь выглядит много лучше, чем в тот раз, когда впервые явился ко мне?» — «Ну, ведь с той поры минуло несколько месяцев, — ответил я ему. — У него было достаточно времени, чтобы немного окрепнуть. Разумеется, я вовсе не хотел бы тем самым умалять ваши заслуги, роль вашего заботливого наблюдения за больным и ценных рекомендаций». Ганзелин расхохотался. «Рекомендации? Наблюдение за больным? Помилуйте! Да неужто вы полагаете, будто пациента можно вылечить путем рекомендаций и осмотров? Нет, нет, ему помогло иное средство. Мы мало-помалу впрягли его в работу, вот он и позабыл о всяких там симптомах, избавился от своей болезненной мнительности. Что, парень, тебе нечего делать? А ну-ка, возьми мотыгу, помоги окучивать грядки или садись перебирай горох. Да, не поблажки и не сюсюканья, а труд — вот что оказалось лучшим для него способом избавиться от черных мыслей».
Мать взглянула на меня так холодно, что я вздрогнул, но отец был слишком увлечен своим рассказом и ничего не заметил.
— «Но я тут ни при чем, — сказал мне Ганзелин. — Я слишком занят. До этого додумались мои дочери. Даже и не знаю, с чего все пошло. Гелене что-то понадобилось на кухне — послала Эмиля. Мария отправилась в поле — взяла его с собой. Нынче он умеет делать многое из того, чего не умел прежде: сгребать сено, навивать на воз клевер, пасти коз, подметать дорожки, носить воду, развешивать белье. Только вот жестокости не переносит. Не может видеть, как режут курицу; глаза зажмурит — и бежать. Чересчур мягкосердечен. Дочери мои вздыхают: вот жалость, что у него каникулы кончились, такого дельного помощника лишимся!»
— Носил воду, копал огород, бегал в лавку, как наша Гата… Ну и ну! — язвительно произнесла мать, глядя на меня в упор с нескрываемой враждебностью. Я молил глазами отца, пытался перехватить его взгляд, но он не обращал внимания.
— Ганзелин очень тебя хвалил, Эмиль, — став серьезным, добавил отец. — Уверял, что ты славный мальчуган и что он тебя любит. Мол, и дочери его тоже очень любят тебя. Одну из них ты, дескать, даже учишь французскому языку. По этому поводу доктор немного ворчал; полагаю, однако, что на самом деле он не против. Впрочем, мы-то знаем, что он человек крайних взглядов. Всем известно, какой он чудак. Признаюсь, мне весьма приятно твое умение заводить друзей. Человек живет среди людей и должен сними ладить. Я действительно очень рад. Поздравляю тебя. Ганзелин убежден, что в юном возрасте физический труд полезен. Отчего бы этому не поверить? Труд не позор, напротив — это дело чести!
Мать снова вмешалась, сопровождая свои слова сухим смешком, по звуку походившим на осыпь мелких камешков в карьере:
— А мне и невдомек, что мальчика, собирающегося поступать в среднюю школу, можно приспособить к домашнему хозяйству. Для нас, пожалуй, излишняя роскошь держать двух служанок. Вполне достаточно одной Гаты. По крайней мере летом, когда Эмиль дома, он мог бы закупать продукты, накрывать на стол, помогать в приготовлении обеда. Он и впрямь не надорвется, если иногда вымоет пол или постирает белье — тем более, что он уже хорошо этому обучен. Поистине неразумно, что он применяет свои практические навыки у посторонних людей, а не у себя дома.
Только тут отец уловил в словах матери иронию. Вилка с куском, который он нес ко рту, застыла на полдороге — он в растерянности скосил на меня глаза и, кажется, слегка покраснел. Увы, будучи сбит с толку, он все больше и больше забирался в тупик:
— «Хочу также обратить ваше внимание, — сказал мне Ганзелин, — что я уже довольно давно не осматриваю его. Полагаю, вы с этим согласны. Не беспокойтесь, я тщательно записываю все осмотры и не зачту тех, что не состоялись». Я сердечно поблагодарил его и попросил, чтобы он как можно скорее прислал счет. Признаюсь, я оплачу его с таким удовольствием, с каким до сих пор не оплачивал ни одного счета.
Глаза матери сверкнули: в тот миг они походили на два уголька, раскалившихся от мстительного, злорадного чувства.
— Вот как! Наконец-то нечто конкретное! Эмиль абсолютно здоров. Меня это искренне радует. Но в таком случае продолжать эти посещения просто нелепо. Мы не имеем права отнимать у господина доктора его драгоценное время. Конечно, очень мило с его стороны, что он предоставил нашему сыну возможность всесторонне развивать свои способности, однако теперь пора с этим покончить. Мы не имеем права обременять чужую семью. Эмиль, хорошо ли ты понял? С сегодняшнего вечера тебе незачем больше бывать у Ганзелина.