Возможно также, что в основе своей это было не чем иным, как знакомое многим безотчетное предощущение гибели, которое часто овладевает маленькими детьми и побуждает их тайно закапывать в землю спичечный коробок с горстью сорванных цветков мать-и-мачехи, ленточкой от платьица куклы либо трупиком раздавленного жука. Они способны часами просиживать потом над своими тайниками, с великой радостью предвкушая торжественный момент, когда можно разгрести ямку, и заранее ужасаясь тому, что доведется увидеть.
Я останавливался у одинокого, понемногу оседавшего, не поросшего еще веселой молодой травой могильного холмика и думал: вот она лежит здесь, под моими ногами. Здесь, под моими ногами! Страшные эти видения вызывали озноб. Ужас опьянял меня. Посещение кладбища, ночные эскапады стали моей тайной. Не дай бог узнать об этом матери. Добряк отец тоже был бы ошеломлен и, думаю, поглядел бы на меня с горестным удивлением.
Не помню уж где, верно, в каком-нибудь иллюстрированном журнале, увидел я изображение сидящей на могиле женщины. У ног прижавшей к глазам платочек плачущей дамы в черном, ниспадавшем складками платье виднелся срез земли. У самой ее поверхности можно было различить извивающиеся змееподобные корни трав и цветов; затем комья глины, наверху крупные, но постепенно становившиеся все мельче, потом они превращались в сплошную массу, испещренную точками, как на чертежной схеме. В самой глубине был нарисован гроб, где лежал покойник со скрещенными на груди руками, провалившимися ямами глазниц и отвисшей челюстью. Картина эта всегда волновала меня. При мысли, что наверху происходит одно, а внизу нечто гораздо более таинственное и мрачное, сердце мое учащенно колотилось. После кончины ясновидящей этот образ вновь оживил мою фантазию. Я был тем, кто сидел на оседающем могильном холмике, прижав к глазам платочек, в то время как мисс Ага лежала в гробу, в глубокой земле, скрестив на бездыханной груди тонкие ручки.
Моя жизнь в ту тревожную пору делилась на свет и тьму, на день и ночь. Днем я зубрил слова, гулял с родителями, захаживал к Ганзелиновым. Мы с Дорой усердно изучали ясновидение, проверяли себя на вопросах и ответах, состязались в маленьких трюках. Ночью я уходил на кладбище, предаваясь страшным ощущениям и рисуя сентиментальные сцены. Моя отроческая душа оказалась как бы на распутье, не зная, куда устремиться: к нежной, хрупкой покойнице или к недоступной, пышнотелой, соблазнительной живой женщине. Словно две противоборствующие силы тянули меня каждая в свою сторону. Жизнь и смерть. Надежда и безнадежность. И то, и другое было равно запрещенным плодом, и то, и другое равно притягательным. Ясновидящая влекла к себе грезами на могиле, усиливала мою тягу к одиночеству, изощряла фантазию. Дора была подобна мчащемуся коню с огненной гривой, — горячая, влекущая женская плоть, смятение чувств, желание, которое еще не обрело четкой формы и определенного имени.
Все, что со мной случалось, я должен был проиграть на клавиатуре ужаса и печали. С началом июня семьи городских чиновников уезжали на каникулярное время к родственникам и знакомым. В Старых Градах вошло в моду устраивать в таких случаях прощальный ужин, который обычно затягивался далеко за полночь. Мои родители то и дело получали приглашения и никому не могли отказать. Я оставался дома один, со слугами. Не слишком опасаясь слежки, выскальзывал лунными ночами из своей комнаты и отправлялся на кладбище. Я провел там немало жутких часов, прислушиваясь к разным подозрительным ночным звукам; стоило где-то вдалеке завыть собаке и заухать сове, как меня начинала бить дрожь, я почти не дышал, затаившись, скрючившись у могилы, один на один со своей тенью, под холодным мертвенным светом луны, заливавшем все вокруг. В такие минуты я был, пожалуй, не прочь увидеть души умерших, блуждающие огоньки на свежезасыпанных могилах, встретиться лицом к лицу с покойниками в саванах, храбро заглянуть в провалы их глазниц. Мне хотелось приподнять белый занавес над театром смерти.
Не стоит, наверное, добавлять, что я носил в карманах свечные огарки, украденные у Гаты, и торжественно зажигал их на могиле ясновидящей. Потом, стоя поодаль, смотрел, как ветер треплет чадящее пламя, как тает воск, обтекая комки глины, как огонек лижет землю и затем снова вскидывается, будто кающийся грешник, павший ниц пред грозным судией. Если на кладбище оказывались люди, я прохаживался по дорожкам, засунув руки в карманы, и делал вид, будто не имею никакого отношения к мигающим огонькам на могиле. Бродил, насвистывая, меж надгробий, старался произвести впечатление беззаботного гуляки, корчил рожи перед стеклянными шарами, показывая язык своему уродливому отражению. К этим уловкам я прибегал подсознательно. В душе я оставался глубоко серьезным и трепетал за исход моего предприятия.