Да, я дура, я знаю.
* * *
Мы валялись с Талером на диване и самозабвенно втыкали в «Мальтийского сокола»[1] на его огромном плазменном телевизоре. Талер хохотал и пытался засунуть попкорн мне в декольте. (Черное без бретелек платье от Бэджли Мишка, крышесносительные лаковые босоножки цвета запекшейся крови от Брайана Этвуда, перепелка на ужин.)
Все-таки было удивительно, как вампир умудрился так быстро приспособиться к современному миру? Это я к тому, что в книжках они все ноют, что им не место на этом свете в двадцать первом веке, и еще они страдают по своей утерянной душе. Талер не страдал. Его все устраивало.
На экране Хэмфри Боггарт что-то мрачно вещал мистеру Кайро.
А я думала о том, что меня тоже все устраивало. По крайней мере сейчас. Потому что мне еще никогда не было так хорошо. Ни с одним человеком. Несмотря на весь тот адреналин, который вечно бушевал у меня в крови в его присутствии, сейчас, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Черт с ним, если он окажется серийным убийцей вроде Декстера Моргана — я буду только рада.
Не обольщайтесь моим безумием. Я прекрасно помнила те моменты, когда мне казалось, что я сейчас умру, или душераздирающий ужас, который пронизывал меня каждый раз, когда вампир решал «поиграть» со мной.
Когда я перестала считать, сколько осталось выплатить моим родителям? Когда это началось? До или после того, как он опоил меня своей кровью? Все это уже не имело значения. Ни маньяки-убийцы, ни ножницы у меня в сумочке… Значение имело только одно — здесь и сейчас.
А еще мне очень не хотелось, чтобы мой контракт заканчивался.
Это было ненормально. Я начинала сходить с ума дома, мой мозг обрабатывал тонны информации, я накручивала себя так, что могла, наверное, просверлить землю насквозь. Но в тот момент, когда я оказывалась на расстоянии вытянутой руки от Талера – меня словно заворачивали в кокон. Иногда это была ледяная рука ужаса, сжимающая мое сердце, иногда – обжигающие пальцы, тянущие низ живота. Но это всегда был кокон. Была я с моим вампиром, и был остальной мир.
Да… Знаю… Этот кокон был не толще мыльного пузыря. И мог лопнуть в любое мгновение.
— Эм-м-м… Сид Вишез?
Осень 1976 года. Лондон, в клубе «100». Там был панк-фестиваль. Sex Pistols выступали… Ну… В общем, они были в своем репертуаре… Сиду не подключили гитару. А все потому, что он ее использовал исключительно как ударный инструмент!
— Это как?
— По башке первому ряду зрителей! Именно после их концертов в клубах начали оставлять свободную зону между сценой и зрителями. Вовсе не для того, чтобы оградить группу от буйных фанатов, а как раз наоборот.
Фильм закончился, по экрану ползли титры, а мы все еще лежали в обнимку на диване, и я доставала Джеймса на предмет мертвых рок-звезд. В конце концов, я уже никогда не побываю на их концертах, а ему — повезло.
— Джим Моррисон?
Ой, какой хитрый взгляд! Он хочет сказать, что был не у сцены, а на сцене?
— Несколько раз. В шестьдесят шестом, Лос-Анджелес. Сначала клуб The London Fog, а потом Whisky a Go Go. Кстати, когда в августе их выгоняли из клуба — я там тоже был. Джимбо обложил всех матом… Я узнал пару новых слов.
Он так сладко улыбается, вспоминая, как матерится Джим Моррисон. Он точно маньяк.
— Так их за маты выгнали?
— Нет, за The End…
И снова эта загадочная улыбка.
— Вау! — текст песни я помнила прекрасно[2]. — Так… Дальше… Джими Хендрикс?
Ну да… Неоригинально. Но для меня где Моррисон — там и Хендрикс.
— Хендрикс… Дай подумать… Кажется, февраль шестьдесят девятого, Лондон, «Альберт Холл».
— Тысяча девятьсот?.. Шестьдесят девятого?
— Разумеется. И Вудсток, конечно. Это было нечто. Он был похож на демона с гитарой. А потом был этот запах…