Ох, все, меня этот разговор начал утомлять.
— Я люблю тебя, Ева…
Пакет выскользнул из моих пальцев, и я услышала, как банка хлопнулась об асфальт. Прощайте спагетти на ужин…
— Ты… что?
Он наконец поднял на меня свои ледяные голубые глаза. Взгляд был до безумия знакомым. Точно такой же был у моего бывшего, когда он тоже просил прощения.
Нет, милые мои. Только бледнолицый способен дважды наступить на одни и те же грабли.
— Знаешь… — я поджала губы. — Я тебе не верю.
Я подобрала с асфальта пакет, из которого капал томатный соус.
— И еще… Не ходи за мной, а то я заявлю в полицию об изнасиловании. А еще сообщу Вэл, что ты меня преследуешь. Катись к хренам.
И все. Я не стала слушать, что он там мне еще скажет. Я преодолела четыре ступеньки, на которых осталось кровавое пятно томатного соуса. Открыла дверь, аккуратно вставив ключ в замочную скважину, поднялась в квартиру, ни разу не споткнувшись о соседский велосипед и стопки газет, и вытряхнула содержимое пакета в раковину.
Пока я перебирала остатки выживших продуктов, в голове у меня было пусто. Даже, скорее, не пусто, а просто была такая тишина, как за глухой стеной.
Как будто, все, что происходило – происходило не со мной. Как будто я смотрела фильм. Со стороны. Из палаты с мягкими стенами, в маленькое окошечко.
И я не переживала, потому что это была не я. Это была героиня фильма. Персонаж. С моим телом, но уже чьей-то чужой внешностью, которая менялась за последнее время так часто…
Я была спокойна. У меня все было под контролем. Не хватало мне еще переживать. Нет, от меня он этого не дождется. Это он меня избил, а не я его.
Когда уже все продукты были вынуты, я свернула пакет и понесла его к мусорному ведру, стараясь не капать соусом на пол. Не знаю, наверное, слишком сильно сжала бумагу с остатками стеклянной банки и помидорами, но острый осколок пропахал мне по ладони, и соус смешался с моей кровью.
Я бросила пакет, и, как завороженная, сложив руки лодочкой, смотрела, как в них набирается кровь… В голове моей все перемешалось. Эта кровь на руках. И это багровое шевеление на задворках сознания… То ли это кровь, то ли внезапная резкая боль, которая напомнила того, кто так любил мне эту боль причинять.
И я разревелась. Разревелась, как дура, осела на пол, так и сидела, рыдая, роняя слезы в лодочку ладоней с кровью. И кровь перемешивалась со слезами. И белые цветочки на черном шелковом плате начали окрашиваться алым.
Может быть, мне просто было жалко себя, или ту героиню фильма, который я смотрела, жалко не знаю чего…
За своими соплями я даже не услышала, как, звякнув, вылетел замок входной двери… И уже через несколько секунд я рыдала, уткнувшись в куртку Леонарда, который сунул мне в руку рулон бумажных полотенец и сидел, обняв меня, и раскачивался из стороны в сторону.
В больнице Св. Франциска мне наложили четыре шва. Леонард сидел рядом, а доктор — молодой парень с военной стрижкой и в больших очках в роговой оправе, который зашивал мне руку, подозрительно косился то на мой синяк, то на него. Я делала вид, что ничего не замечаю.
Мне вкололи обезболивающие, поэтому я чувствовала себя немного заторможено. Все вокруг приобретало краски какого-то мрачного психодела. А я ждала когда меня заштопают.
Длинные батареи ламп дневного света. Одна из них моргала.
Плитка армстронга на пололке в коричневых потеках.
Вытертый пол.
Писк оборудования, и гул приемного покоя.
Тяжелая светлая штора, отделяющая нас от остальных пациентов.
Звон инструментов, падающих в стальную кюветку.
Когда все было закончено, Леонарда попросили выйти. Он кивнул и, ничего не сказав, удалился за штору.
— Послушайте…
Доктор снял перчатки, отправил их в ведро и задумчиво подоткнул очки костяшками пальцев. Совсем молоденький. Такое впечатление, что он только что закончил колледж.
— Вы в порядке?
— Нет, но буду, — я пересчитывала пострадавшие цветы на подоле. Двенадцать. Двенадцать мелких цветочков окрасились в красный. И еще четыре наполовину.