— Алло?
— Дом?…
— Алло? Кто это?..
— Это я!
— Элвис, деточка, это ты? — прошуршало на другом конце провода.
— Нет, блин!!! Джессика Флетчер — ангел смерти!!!
— А почему ты шепчешь?
А действительно, почему я шепчу?..
Доминик приехал через двенадцать с половиной минут.
Знаете что? Херня все это ваше «досчитай до десяти и дыши»!
За эти двенадцать с половиной минут мой воспаленный мозг услужливо рисовал картинки то моего расчлененного трупа, то моей головы, которая, будучи отрубленной, летела во тьму, с криком «ЗА ЧТО-О-О-О-о-о-о-о-о-о?!» То мне виделись мои похороны. Гроб, разумеется, закрытый. Мама рыдает, папа стойко держится, Доминик кидается вслед за моим саркофагом из красного дерева в разрытую могилу. И орхидеи!
Море орхидей! Все белые, с красными крапинками! И все плачут!.. И идет дождь! И Джеймс Талер Кейн под черным зонтом, в черных круглых очках… Одна кровавая слеза скользит по его мраморной щеке… А мой бывший жених (а что он там, собственно, делает? Я не звала его на свои похороны!) падает на колени на краю могилы, начинает рвать на себе волосы, рыдать и есть сырую черную землю… И камера уходит вверх, чтобы было видно, как струи дождя красиво хлещут по черным зонтам и по искаженному от боли лицу… И он воздевает кулаки к небесам, и вопль отчаяния вырывается из его груди:
«НЕ-Е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!»
Я вздрогнула от звонка в дверь.
Картинка похорон мигнула и исчезла, как в перегоревшем телевизоре.
Двенадцать с половиной…
Сначала Доминик долго стоял перед дверью, изучая надпись. Мне хотелось дать ему чем-нибудь тяжелым по башке, чтобы он прекратил хмурить брови и сказал, наконец, хоть что-то вразумительное.
Минут через пять задумчивой тишины, он вынул-таки из моих цепко скрюченных пальцев айфон, повозюкал своим коричневым пальцем по экрану, нашел там что-то, направил этот говорящий кирпич на дверь и щелкнул.
— Ой, там и камера есть!..
Я заткнулась под его укоризненным взглядом. Ну что я за идиотка-то?.. Меня убить собираются, а я фотик на телефоне обнаружила и радуюсь, как ребенок!
Он запихнул меня внутрь квартиры и сказал, чтобы далеко не уходила.
Угу… Куда ж я уйду в одних шортах и майке? И вообще, если честно, мне не хочется никуда идти… Я слышала, как он спустился в подвал, затем вернулся с тряпкой и бутылкой вонючей жидкости. Судя по тому, как бодро он начал оттирать красочную надпись с двери, я поняла, что это — растворитель.
Через полчаса дверь была практически девственно-чистой, правда, сильно воняла. Ну, разумеется, она уже никогда не будет прежней, но все же.
Он молча прошел в ванну, отодвинул ногой корзину с бельем и поставил бутылку с растворителем под раковину.
— Пригодится еще, — ответил он на мой вопросительный взгляд.
Что значит «еще пригодится»? Он что, хотел сказать, что это не последний раз? И что я регулярно буду натыкаться на подобные граффити, возвращаясь домой? И что теперь мне самой придется орудовать тряпкой? Нет, я не какая-нибудь гламурная фифа — я в красках для волос и осветлителях проковырялась несколько лет, так что простой растворитель меня не напугает.
Меня пугало другое — это значит, что автор «наскальной росписи» не просто знает, где я живу, а может в любой момент вернуться. И закончить начатое.
Дыши.
Вдох через нос.
Выдох через рот.
Самое смешное, что меня перестало трясти.
Наверное, это какая-то ответная реакция мозга или еще что-то, но я стала невероятно спокойна. Ну, или почти спокойна. Я стала как Вэл. Ну, почти как Вэл.
…А может, я просто надышалась растворителя…
— А скажи-ка мне, дорогая… — ох, не нравилось мне, когда Дом начинает разговоры таким тоном.