Максим уничтожил банду за одну ночь. Не для награды, не для славы. Просто потому, что это было правильно.
Утром он нашёл на пороге своего убежища корзину с хлебом и молоком. Благодарность жителей.
Он не был достоин их благодарности, но принял её как очередной шаг к искуплению.
Италия, весна 1845 года
Максим впервые за годы написал письмо Дариусу. Извинение. Просьбу о прощении. Признание своих ошибок.
Ответ пришёл через месяц:
«Мой мальчик. Боль – это учитель, а раскаяние – начало мудрости. Ты можешь вернуться, когда будешь готов. Но помни – искупление не в словах, а в поступках. Докажи делами, что достоин второго шанса».
Максим сжёг письмо. Он ещё не был готов. Слишком много крови на руках. Слишком много лиц в кошмарах.
Италия, 1847 год
Именно здесь Максим встретил первого медиатора после обращения.
Элизабет Флорентини. Дочь богатого торговца, но не избалованная. Она тратила отцовские деньги на помощь беднякам, ухаживала за больными.
И её кровь... Боже, её кровь была как исцеление. Когда Максим впервые попробовал её (она сама предложила, узнав о его природе), все кошмары отступили. Боль притупилась. Он почувствовал... покой. Он никогда ещё не чувствовал себя таким живым, таким… совершенным. Ему даже казалось, что его собственные вены начинают светиться золотом после того, как он пил Элизабет. Её всегда было мало. С ней хотелось заниматься любовью и пить её ещё и ещё.
– Медиаторы – мост между мирами, – говорила Элизабет, нежно прижимаясь к нему. – Наша кровь не просто питает. Она лечит души.
Максим наслаждался. Он тогда искренне считал, что медиаторы были созданы не как пища, а как исцеление. Для таких, как он.
Но Элизабет была смертной. Старела. А он оставался прежним.
– Обрати меня, – просила она. – Хочу быть с тобой вечно.
– Нет, – отвечал Максим. – Я не могу превратить нечто прекрасное в монстра.
Она умерла в 1851 году. Все эти годы Максима искала Ева. Увидев его с другой женщиной, она разъярилась и подстроила трагическую гибель медиатора.
Но он узнал об этом лишь в двадцать первом веке, в пылу ссоры с Евой, много лет оплакивая Элизабет Флорентини.
Лондон, 1924 год
Дождь барабанил по крышам Ист-Энда. Максим сидел в грязном пабе, потягивая виски, который не мог опьянить.
Восемьдесят лет с той ночи в Праге. Восемьдесят лет попыток искупления. Помощь беженцам, защита невинных, охота только на преступников. Но лица мёртвых детей преследовали его каждую ночь.
– Выпьешь ещё, приятель, или будешь весь вечер нянчить один стакан?
Максим поднял взгляд. За соседним столиком сидел вампир – он чувствовал это. Молодой на вид, лет тридцати по человеческим меркам, с лукавой усмешкой и шрамом через бровь.
– Не твоё дело.
– О, французский акцент! Месье из Парижа? Я Эдвард, кстати. Эдвард Морель.
– Не интересует.
– Какой букет! – Эдвард придвинулся ближе. – Вина, самобичевание, экзистенциальный кризис. Дай угадаю – убил кого-то важного и теперь страдаешь?
Максим молча встал, направляясь к выходу.
– Эй, постой! – Эдвард последовал за ним. – Слушай, я знаю этот взгляд. У меня такой был лет двести назад. Знаешь, что помогло?
– Нет, и знать не хочу.
Они вышли под дождь. Лондон, как всегда, был серым и мокрым.
– Юмор, – продолжил Эдвард, не обращая внимания на его тон. – Когда понимаешь, что жизнь – это трагикомедия, становится легче.
– Убийство детей – это не повод для шуток.
– О, детоубийца! – Эдвард присвистнул. – Тяжёлый случай. Но знаешь что? Самобичевание их не вернёт.
Максим развернулся, схватив его за горло.
– Заткнись.
– Задуши меня... если сможешь, – прохрипел Эдвард улыбаясь. – Но это... тоже не поможет.
Позади раздался свист. Обернувшись, Максим увидел группу людей в чёрном. Охотники. Десяток, не меньше.
– Вот чёрт, – выругался Эдвард. – Они за мной. Слушай, поможешь – и мы квиты.