Катя заняла место в первом ряду посередине, чтобы не оказаться притиснутой к стене. Саша, немного помявшись, сел по левую руку.
– Как тебе? – спросил он, чтобы хоть что-то сказать. Кате показалось, что он хвастается.
– Нормально, – ответила Кожухова, кладя перед собой буклет. – В фойе было много молодежи, не заметил?
– А, это. Какая-то льготная программа Большого для малоимущих25.
В глазах Саши то, что именно в этот день среди зрителей было так много студентов, ходящих в платьях из «Zara», тройках с Садовода, увешанных дешевой бижутерией и претендующих на возможность приобщиться к высокой культуре за счет фотографий на фоне парадной лестницы, уменьшало блеск не только самого театра, с которого было достаточно и громкого имени, но и их свидания, которое он представлял пышным и изысканным, как фестиваль в Каннах. Саше было неприятно, что Катя обратила внимание на всю эту чернь, справедливо рассудив, что появление их ровесников сделает ее отстраненной и холодной. И правда, Катя подобралась, вытянулась, вся ее фигура буквально кричала: «Не подходи!» Но и Саша испытывал то же. Будто из чувства негласного соперничества, он властным, насмешливым взглядом обводил толпу, тонко подмечая вкус и безвкусицу, и делясь своими наблюдениями с Катей. Пока не погас свет и не заиграл оркестр, они продолжали живо отыгрывать двух снобов.
Из динамиков на различных тональностях, но одинаково громко заиграл стандартный рингтон – напоминание и просьба выключить мобильные телефоны.
– Уважаемые дамы и господа. Вы уже поняли. Это напоминание – на время спектакля необходимо полностью отключить мобильные средства связи, – объявил механический голос и продублировал на английском: – Ladies and gentlemen. You know already…
Катя перевела телефон в авиарежим и, положив его рядом с буклетом, первые страницы которого были отданы спонсорам под рекламу, достала из сумочки лорнет.
– У тебя плохое зрение? – спросил Саша.
– Люблю балет в деталях.
Вопреки своему заявлению, еще несколько минут Катя рассматривала партер, бегло знакомясь с публикой, а когда тяжелые красные портьеры раскрылись и начался пролог, она и вовсе отложила лорнет. До конца первого акта она лишь изредка подносила его к лицу, чтобы посмотреть, насколько недвижимыми остаются люди, отыгрывающие часть интерьера.
Катя не была знатоком балета, не могла сказать, чем дуэт отличается от па-де-де, зато обладала неплохим чувством ритма. На нем она и выстраивала свое отношение к спектаклю. Первое время она была в восторге. Следя за тем, как быстро и четко движутся ноги артистов, с удовольствием и восхищением отмечая пышность костюмов и декораций помпезной Франции времен Людовика XIV, испытывая наслаждение от сменяющих одну за другой композиций Чайковского, вдруг Катя оказалась выдернута из сюжета обратно в театральный зал. Она еще раз посмотрела на приму. Ее передернуло. Одна ошибка повлекла за собой другую и вот она уже не банально не попадала в такт26.
«Блядь, вот когда-нибудь у меня будет нормальный театральный вечер? – Катя прикрыла глаза, давая им передышку. – Это Большой театр, в конце концов!» Катя подняла глаза к потолку и ее взгляд по пути зацепился за то, что прежде было старинной лепниной, а теперь было куском «резонансного» папье-маше27. «Ах, да, – пронеслось у нее в голове. – Уже не тот Большой. Видимо, скоро и не театр. Сплошной резонанс!»
Тем временем Саша даже не следил за происходящим на сцене. Он все думал, как бы увлечь подругу на антракте на диванчик, стоявший при входе в ложу. Это место в его голове существовало, как некая грань между публичным и интимным: если бы они позволили себе лишнего, никто бы об этом не узнал, а тем временем все-таки этот диванчик был местом общего пользования. Для людей попроще такими местами были примерочные кабинки в масс-маркетах. Даже если бы у них ничего не получилось, этот диванчик на весь сезон сохранил бы в его памяти приятное ощущение интимности, которое ему доставляло не столько общество Кати, сколько воображение, подстегиваемое им.