У него не было даже шанса. Едва загорелся свет, Катя поднялась со своего места.
– Хочу пройтись, – объявила она и, не дожидаясь ответа, вышла в коридор, миновав тот самый диванчик у двери.
В Белом фойе она оказалась одной из первых, но посмотреть на него глазами московской графини конца XIX века не успела. Минута, и каждая поверхность зала оказалась занята женщинами и девушками, позирующих на камеру в лордотических позах, а у Парадной лестницы уже выстроилась толпа, словно на подступах к Сталинграду.
– Как тебе? – спросил Саша, успешно проловировав между зрителями.
– Не Гарнье28, – поморщилась Катя. Она никак не могла избавиться от липкого ощущения лжи и подделки с тех пор, как заметила ошибку примы. Вид женщин в платьях-комбинациях на фоне красного ковра и белого мрамора лишь укоренял в ней чувство фальши.
– Помнится, ты то же самое сказала, когда мы были тут в прошлый раз.
– Простите, – обратилась к ним одна из зрительниц. Катя косо посмотрела на ее вульгарное лицо. Маленькие глаза прикрывала пышная щетина нарощенных ресниц, губы были, очевидно, закачаны гилауронкой или ботексом, а кричащий макияж, пусть и вечерний, а все-таки слишком густой, накладывал на ее лицо штамп ординарности, присущей этому веку. – Не могли бы вы отойти?
Катя, не сказав ни слова, отошла от перил, и двинулась в сторону Круглого зала. Саша был возмущен. Обычно к ним не решались обратиться с чем-то столь тривиальным, как «отойдите, пожалуйста, вы заняли фотозону», и дело было не в воспитанности или чем-то еще более эфемерном. Просто окружавший их ореол богатства, непонятный разуму, не знавшему разницы между дорогой и дешевой тканью, но доступный взгляду, отталкивал людей не их круга. Саша хотел уже было отослать девушку искать себе другой угол, но, заметив, что Катя ушла, проглотил снобизм и пошел за ней.
В Круглом зале и примыкавшем к нему Большом Императорском фойе было значительно тише. Вид красного атласа и вензелей Николая II действовал на людей гипнотически, и они двигались вдоль стен в неком почтительном трансе. Катя едва успела перевести дух, когда вульгарная молодежь, словно преследуя ее, заполнила и это фойе. Не изменяя своим целям и повадкам, девушки и подражавшие им женщины скапливались у зеркал, делая селфи, оскорбляя зеркала тем, что им приходилось отражать. Это было жалкое зрелище, но, будь у Кати другое настроение, оно показалось бы ей гротескно смешным.
Пытаясь найти для себя тихий уголок, Катя поднялась аж до третьего яруса, но и туда добралось сознание толпы. То так, то этак жительницы Москвы извивались вокруг хрустального облака Большого театра.
– Люстру видно, люстру?
«Зачем тебе люстра? – думала Катя, смотря, как девушка ее возраста позирует напротив двухтонного гиганта. – Ты же не фотографируешься на фоне бабушкиного серванта».
– Простите, вы не могли бы отойти? – попросила ее женщина, весом с поллюстры и лицом размером с бубен.
– Конечно, – точка в голосе Кати прозвучала так сердито и твердо, что Саша, неотступно следовавший за ней, как тень, наконец-то отважился протянуть ей руку и увести из зала обратно в их ложу, куда зрители, очевидно, не имевшие отношения к бельэтажу, поспешили сунуть свой любопытный нос, едва открылась дверь.
Саша кинул грустный взгляд на диванчик, когда девушка прошла мимо него, не бросив даже взгляда.
– Это мы еще в партер не спускались, – пошутил Саша.
– О, я и отсюда прекрасно вижу, что там происходит. Не понимаю, что такого интересного люди находят в оркестровой яме, – вздохнула Катя, смотря на то, как зрители перегибаются через перила, чтобы взглянуть на пюпитры музыкантов. – Даже самой иногда хочется подойти посмотреть.
– Хочешь сходить? Мы еще успеем.
Катя выразительно посмотрела на своего спутника, и тот запоздало понял, что это был сарказм.
Аплодисментами начался и кончился второй акт. Катя, как и должно воспитанному человеку, аплодировала до тех пор, пока не закрылся занавес. Из-за этой ее черты они не успели проскочить в гардероб прежде, чем на лестницах началась давка.
В стране все еще действовали ковидные ограничения: наклейки на дверях при входе обязывали посетителей надевать маски, кафе вывели на веранды, театры сократили количество мест на 50%, но ничто не могло заставить людей, лавиной несущихся с лестницы, держать установленную дистанцию в полтора метра, и не было возможности это контролировать. Припав к Сашиному плечу, Катя осторожно и медленно спускалась вместе с течением по пролетам, отделявшим ложу от гардеробной. Оставив ее сидеть на скамейке, Саша забрал номерок и ушел за верхней одеждой.