Она скинула сапоги при входе и, продолжая пританцовывать, повесила манто на плечики. Ей почему-то было смешно. Весь этот вечер она находила забавным от и до. Мартышки, кружащиеся вокруг зеркал, – картина, достойная крыловского пера, – попытки Саши за ней ухаживать, выглядевшие как торопливость пажа, состоящего при барыне, этот совершенно нелепый поцелуй и вишенка на торте – предложение сходить в ресторан. Катя с усмешкой думала, что если бы и пошла, то только с тем, чтобы заказать пасту с фисташковым соусом – потому что это была шутка смешнее Пуччини.
– Ur so gay if you don’t even like boys. No you don’t even like, no you don’t even like, no you don’t even… Оу!
– Я предполагал, что Чайковский звучит немного иначе, – признался Дима, не отрывая взгляда от ноутбука.
– Притворись, что ничего не слышал.
– Уже жалею, что не записал на диктофон.
Катя осторожно подошла к нему сзади, заглядывая через плечо в экран ноутбука. В левом углу висело окошко с перепиской в Telegram, остальные вкладки она не распознала с первого взгляда и отошла.
– Почему ты еще не ушел? – спросила она, снимая серьги.
– А сколько?.. – Дима перевел глаза на часы на ноутбуке. – Уже так поздно? Извини, я работал. У Пети сервер полетел.
– Ничего, – равнодушно ответила она и крикнула уже с кухни: – Можешь остаться у меня, если хочешь.
Катя достала молочный улун и закинула горсть во френч-пресс. Чайник еще не успел закипеть до 70 градусов, когда сзади щелкнул переключатель. Главный свет потух, по периметру комнаты загорелась подсветка. Со спины ее обняли чужие руки. Дима зарылся лицом в ее волосы, тяжело дыша в шею. Она пахла улицей – водой и свежестью ночи. Руки под его ладонями ощущались как холодный мрамор, молочные бедра с мягкой алебастровой кожей, покрытой чулками, слегка покраснели от мороза, но между ними, в тесном мягком плене было тепло.
– Я только что с улицы, – заметила Катя, улыбаясь.
– Ничего, – прошептал Дима на полувыдохе. – Мне нравится. Мне все нравится.
– А мне нет.
Она промыла улун и вернулась в спальню, на ходу скидывая платье. Настроение сменило свой вектор: впечатления от театра развеялись в холоде ночи и гудении стоп, а полумрак квартиры и долгожданное тепло разморили ее. Мозг заволок туман, очень похожий на легкое алкогольное опьянение, и Катя даже подумала, что это как-то связано с тем бокалом шампанского, который она успела выпить в буфете. От этой мысли ей стало смешно. Надо же, поил один – а танцует ее другой!
– Эй, – кокетливо окликнула Катя, откидываясь на кровать между раздвинутых штор. Дима повернулся, скользя откровенным взглядом по ее телу, огибая полоску черного белья и останавливаясь на вытянутых скрещенных ногах, покрытых лоснящимся капроном. – Хочешь снять с меня чулки?
Член в его штанах шевельнулся, но Дима ответил с насмешкой:
– Если после этого можно будет снять с тебя трусы и воспользоваться туалетным столиком.
– Столик в обиду не дам, – предупредила Катя. – Но можешь взять меня в душе, идет?
– Идет.
***
Теперь Дима зависал у нее почти каждый день, когда его присутствие не требовалось по работе.
– Какое у тебя отношение к групповому сексу? – вдруг спросила Катя, выдергивая наушники из ушей.
Дима лениво поднял на нее взгляд.
– Это предложение или просто?..
– Зависит от твоего ответа.
Дима внимательно посмотрел на девушку поверх крышки ноутбука. Катя только что оторвалась от конспектов, и он тщетно пытался представить, что такого там было, что ее мысли свернули в это руслом. Она невозмутимо смотрела на него, положив голову на мягкую спинку стула и обняв ее коленями. Вчера в такой же позе она сидела на нем, и Дима все еще мог чувствовать ее фантомную тяжесть на своих бедрах, когда она задерживалась, опустившись, и притиралась, вращая бедрами.
– Ты хочешь спросить, был ли он у меня? – попытался извернуться Дима.
Да, был, и не раз. Ему было двадцать пять лет, но юность прошла в таком помешательстве и похоти, похожей на пьяный угар, что он до сих пор удивлен, как не подхватил ничего серьезного и не заимел потомства. Дима помнил, как, обкурившись травы, трахал на кофейном столике какую-то девку на вписке, а спереди ее имел парень, чьего имени он даже не помнил и вряд ли вообще знал. Помнил он и то, как к его члену присосалась в туалете клуба какая-то вусмерть пьяная девка, и как они с приятелем поимели ее в кабинке. Много всего было интересного, потрясающего, такого, о чем не хотелось бы рассказывать ни детям, ни родственникам, ни Кате.
– Я спросила то, что спросила,– ответила Кожухова. – Не увиливай.