Дима смотрел на нее и думал, но думал не о том, нравится ему или не нравится групповой секс, а о том, с кем он был бы готов ее поделить. Показать кому-то еще, какой она может быть дикой, сексуальной, разнузданной, как ее глаза заволакивает похоть, затмевая разум и оставляя ту гедонистическую часть сознания, к которой неизменно стремится эго.
– Резко отрицательное, – выдохнул Дима.
– Что? Правда? – у Кати из рук выпал карандаш. – То есть вообще-вообще никак?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
– Просто подумала, что можно и попробовать разок. Жизнь идет своим чередом, я не молодею, и совершать то, за что потом будет стыдно, лучше в юном возрасте, чтобы было на что свалить. Но раз ты не хочешь, то и ладно.
Дима знал, что, несмотря на пробудившееся либидо, Катя без него и шагу ступить не осмелится. У нее были явные проблемы с доверием, и, даже если она об этом не говорила, секс для нее носил элемент унижения и подчинения. Она успокаивала себя, понимая, что ее желания слышат и даже упреждают, и только поэтому между ними установилось нечто, похожее на доверие, поэтому же она не делала ему мозги. Катя чувствовала себя равной, а не угнетенной, и это чувство, если не было любовью, то было достаточно крепкой привязанностью, чтобы считаться с ней.
– Надеюсь, это никак не связано с тем, что ты пытаешься преодолеть свою социальную зажатость через постель, – бросил Дима, возвращаясь к ноутбуку. – Мне ты уже все доказала – молодец, я тобой горд.
Дима поднял большой палец вверх, и Катя показала ему фак, зная, что он не смотрит на нее.
– А вообще, – вдруг заметил Дима с дивана, – тебе со мной, можно сказать, повезло. Я настоящий джентльмен по сравнению с тем, на кого ты могла бы нарваться. Так что давай без экспериментов. А если уж так хочется – я в твоем распоряжении, ты же знаешь.
– Это не навсегда, – вздохнула Катя.
– А ты хочешь чего-то постоянного?
Катя пожала плечами, и чем дольше она молчала, тем сильнее колотилось у Димы сердце, словно он ждал от нее чего-то, что могло перевернуть его жизнь. Но этого не случилось.
– Нет, – наконец решила Катя. – Я как раз таки не хочу замыкаться на одном человеке.
– Хочешь стать шалавой?
– Почему ты, будучи редкостным кобелем, так это называешь? Разве ты не говорил, что возможность менять партнера – это один из трех китов, на которых держится свобода?
– Это мужское понятие свободы, – поморщился Дима. – А ты женщина.
– Интересное наблюдение. То есть ты можешь трахаться, с кем душе угодно, а я нет? Типа того, что я должна сидеть в этой квартире и ждать, когда же тебе приспичит трахнуть именно меня? Так что ли?
– Ты как всегда перегибаешь.
– А ты нет?
– Я всего лишь имел в виду, что тебе не стоит ориентироваться на мои принципы.
– Почему бы и нет, если они мне нравятся?
– Потому что они, – Дима осекся. – Просто не для женщины, ясно?
– Нет, не ясно, представляешь?!
– Так, ладно, стоп, – Дима закрыл ноутбук. Он не любил ссориться, а сейчас все только к э тому и шло. В такие моменты ему приходилось резко становиться взрослым и думать, как повел бы себя другой взрослый (только не Петя) в похожей ситуации. – Давай просто обсудим. Чего ты хочешь от тройничка? Скажи мне, давай!
Катя надулась. Ей не нравился назидательный тон, какой принимал голос Димы каждый раз, когда они ссорились. Когда она бывала заведена, она уже не хотела ничего обсуждать. Катя хотела просто поорать, поссориться, покричать и в идеале закончить все грубым сексом, вжимаясь в стену или столешницу (правда, о последнем в пылу ссоры она забывала, и прикоснуться к ней было все равно, что взяться за оголенные провода голой рукой).
Катя ушла на балкон, и Дима понял, что ей нужно место и время без его присутствия, поэтому он спокойно собрался и вышел.
Всю дорогу домой он, прежде гордившийся своим холодным умом, не склонному к рефлексии и рассматривающему эмоции как часть своего иррационального, неподвластного ему «я», возвращался к этой ссоре. «И чего я так завелся, – думал Дима, идя вдоль дороги к метро. – Ну захотелось ей секса втроем, ну и черт с ней! Я ведь даже организовать вполне мог – Игорь, вон, часто про нее спрашивает». А потом Дима вспомнил, какое выражение принимают ее глаза, когда она возбуждена, как красиво пухнут ее губы от поцелуев, как напориста и строптива она бывает, когда перекидывает ногу через его бедра, и ему стало паршиво от одной мысли, что кто-то еще может увидеть ее такой.
Оставшись одна, Катя еще долго стояла на балконе у открытого окна, смотря, как Дима выходит из подъезда, проходит КПП и уходит в сторону метро. В ее голове все еще витало призрачное эхо его вызова: «Скажи мне, давай!», но если бы она сказала, он бы наверняка только посмеялся. Потому что он был прав, предположив, что Катя пытается преодолеть свою скованность через секс, прав и в том, что это плохая идея, и в том, что Кате с ним очень повезло. Дима не капал ей на мозги, ходил налево довольно тихо (последние несколько недель он только у нее и был), ничего не требовал, мыл за собой (и за ней) посуду, когда набиралась полная раковина чашек, и был предельно разумен во всем. Но теперь, когда он почти постоянно находился у нее, Катя все четче осознавала свою привязанность. Она принимала форму странной зависимости не только от его тела, но и от тембра его голоса, от насмешливых взглядов, от случайных слов-паразитов, – от всего, что не имело отношения к кровати. Катя догадывалась, куда это приведет и желала высвободиться (призрак ее одинокого отражения в зеркале оперетты по-прежнему маячил у нее перед глазами). Ей нужен был кто-то еще, кто-то другой.