Наконец, у нее замерзли ноги, и она закрыла окно.
Глава 18. Правило шестое: спектакль, который не был сыгран
Под Новый год Дима выложил перед ней два билета на Щелкунчика.
– Эт что? – спросила Катя, косясь на билеты с водяным знаком Большого театра.
Был вечер. Катя сидела за барной стойкой со стаканом виски со льдом и смотрела, как за окном тени деревьев, подначиваемые порывами ветра, играют со светом фонарей. Настроение не было новогодним, хотя Москва уже сменила подсветку, на ЦУМе появился знакомый красный бант, а в коридорах и фойе ее дома висели все праздничные атрибуты от мишуры до бумажных снежинок. Только ее квартира оставалось равнодушной к всеобщему ажиотажу.
– Ну тебе ведь нравятся театры? – бросил Дима нарочито небрежно, а между делом вглядываясь в ее лицо, словно желая найти в нем хоть что-то от той реакции, которую ожидал. Впрочем, он знал, что до Кати все доходит, как до жирафа, и заранее ее прощал. – Я решил, что время от времени мы должны куда-нибудь выбираться.
Он не стал углубляться в детали того, какими мучениями ему достались эти билеты на третий ярус. Катя же не стала доставать его тем, что из всего репертуара Чайковского «Щелкунчик» ей нравился меньше всего.
– Ты просто боишься, что я затрахаю тебя до смерти? – пошутила она, так и не взяв в руки билеты.
– Отчасти.
– Тогда может просто прекратишь ездить по своим шалавам?
– Я уже почти месяц у тебя все вечера провожу, – его голос прозвучал даже оскорбленно.
– Вот в прошлую пятницу мы не виделись.
– Провел у Пети в офисе весь день.
– И в субботу ты на связь не выходил.
– Настраивали сеть.
– И в понедельник ты пропал.
– Это что, допрос? – не удержался Дима. – Хочешь знать каждый мой шаг?
– Не особо, – Катя наконец взяла билет и сделала вид, будто читает, хотя ничего нового на нем, конечно, не было.
В последние дни у нее было не лучшее настроение. Она буквально ненавидела все праздники: чем больше любила их в детстве, тем больше ненавидела в юности. Так, например, Новый год и день рождения вызывали в ней нервную дрожь – тоску по радости, которую она испытывала в детстве всякий раз в ожидании подарков, – мелочей, которые теперь даже в детях не вызывали интереса. Это мог быть набор цветных ручек, или килограмм мандаринов, или, если бабушка успевала поднакопить, простенькая Барби из Детского мира.
Катя смотрела на билет, ловя блики на его глянцевую обложку.
– Это… Свидание? – наконец спросила она.
– Не в словарном значении слова, конечно, – Дима немного замялся и, чтобы как-то это скрыть, прислонил к губам Катин рокс. – А так, пожалуй, что да.
– Я должна прийти нарядная?
– Да хоть голая. Мне-то будет без разницы, во что ты одета.
– А мне не будет, – отрезала Катя, кладя билет обратно на стойку. – Тебя это тоже касается. Купи себе нормальный костюм. Это все-таки предновогодний Щелкунчик.
Катя начала собираться глубоко заранее для человека, которому наплевать. Сказать по правде, если бы внезапно в идеальном порядке ее гардеробной свалилось какое-нибудь платье, и она, заметив это только через несколько дней, надела именно его, она все равно выглядела бы лучше многих. Но Катя хотела быть не просто лучше многих, она хотела блистать ярче, чем люстра, которая теперь, когда они сидели под самым потолком, могла стать серьезной соперницей.
– Так, – сказала себе Катя, стоя перед раскрытыми шкатулками с украшениями, – раз уж это третий ярус, то изумрудное колье – на фиг. Надену жемчужную нить. Ну нет, подумают, что подделка.
Самое большое заблуждение молодежи – считать, будто в толпе кто-то о них думает.
– Тогда, может, кулон? – она выудила из шкатулки небольшое сапфировое сердце. – Блин, форма такая ублюдская. Мне что, двенадцать? С таким только на Титанике тонуть.