Терпеливо дождавшись, пока Катя сменит обувь и передаст ему свои вещи, Дима вернулся с номерком и подал ей руку.
– Выглядишь замечательно, – сказал он, прижимая ее руку к своему боку. Сейчас, в окружении наряженных гостей театра, Дима больше ценил вкус, с которым одевалась Катя, и был от души благодарен Пете за пальто и костюм.
Катя не стала утруждать его рассказом о том, как долго они с Мариной выбирали это платье. Хоть этот рассказ и вышел бы смешным, он лишил бы очарования ее вечерний образ, смешав его с бытом и суетой.
– Держи меня крепче, – шепнула она, впиваясь ногтями в ткань его пиджака, и доверительно добавила: – Я все еще разнашиваю эти туфли.
Их места были в середине первого ряда. Катя покосилась на люстру. Она думала, что та окажется куда ближе и будет мешать своим светом все представление, но на деле вид сверху оказался даже более интересным. Вид из ложи бельэтажа создавал слишком сильное ощущение вовлеченности, сродни видеоролику, тогда как Катя находила удовольствие именно в осознании того, что все происходит на сцене, отдельно от нее и люди на этой сцене живые, способные в любой момент совершить ошибку и все же избегающие ее. Для этого ей нужно было видеть театр: присутствие других зрителей, интенсивные взмахи дирижера, обрамление сцены, тянущиеся к оркестровой яме ряды партера, бархатные перила и, возможно, даже эту хрустальную люстру.
По привычке, едва заняв место и бросив сумочку на соседний стул, который пустовал из-за ковидных ограничений, будто после представления зрители не начнут давку у гардеробных и не перехватают бациллы друг друга, Катя обвела взглядом зал и достала лорнет.
Дима не находил себе места. Они не обмолвились и парой слов с тех пор, как зашли в лифт вместе с бабками, которые жаждали сказать им, что молодежь должна подниматься по лестнице, но молчали, и от этого их лица принимали презрительное, темное выражение. Теперь же Катя рассматривала зрителей через свой лорнет, и Дима не знал, чем ее отвлечь. Все темы для разговора, приходившие ему на ум, казались скучными, и мало касались театра. Ему бы хотелось поговорить с ней о чем-нибудь прекрасном, но он вдруг почувствовал совершенно несвойственную ему робость и остался ждать, пока Катя обратит на него внимание, прячась за телефоном. Дима обвинял в этой робости Петю. Разговор с ним внушил ему надежду, с которой пробудились многие другие жалкие чувства, которые он прятал в душе за пологом насмешки и иронии.
– Оу! – вдруг воскликнула Катя, отнимая лорнет от лица. – Главный экспонат с выставки Ван Гога убежал37!
– Чего, где?
Катя взяла его за подбородок и подвела к своему лорнету.
– Видишь? – спросила она, задавая направление. – Девушка на втором ряду рядом с каким-то дедом?
Дима тщетно вглядывался в разношерстную толпу. Тогда Катя отложила лорнет и достала айфон. Включив камеру, она на глазах Димы приближала изображение, пока во весь экран не появились две большие груди, упирающиеся в декольте.
– Ты серьезно? Мы сидим в Большом театре и пялимся на чьи-то сиськи?
– Не переживай, – отмахнулась Катя, щелкая по кнопке, чтобы сделать снимок. – Мы на третьем ярусе, здесь такое можно. Пониже пришлось бы делать вид, что мы интеллигенты.
Дима взял лорнет и снова нашел эту девушку. Она была очень симпатичная в своем тонком платье на бретельках, сидевшая, чуть изогнувшись, ровно так, чтобы зрители правого сектора видели ее грудь вперед ее лица. Чем-то она даже напоминала Катю, хотя Дима находил, что для такого изящного тела челюсть у нее слишком тяжелая.
Заметив, что Катя все еще рассматривает новую фотографию, Дима накрыл экран рукой.
– Дались тебе ее сиськи.
Катя подняла на него насмешливый взгляд.
– Я человек простой, знаешь ли. Когда мне показывают сиськи – я с удовольствием смотрю на сиськи. Мы же все-таки в театре. Смотрю на то, что показывают, – что в этом такого?
Они смотрели друг на друга: один с вызовом, другой в недоумении. Катя и Дима снова посмотрели в ту сторону, где сидела девушка в черном вечернем платье на бретельках с глубоким декольте, мягкой складкой очерчивающим грудь. Сложно было найти человека, который не назвал бы это декольте соблазнительным. Грудь девушки мягко накатывалась на ткань, упруго наваливаясь на край платья и сжимая в своей складке плоский серебряный кулон. Ее полнота изящно сочеталась с округлостью выдающихся ключиц.
– Ты смотришь на женщин, как на мясо, – не сдержался Дима.