– Только на тех, кто ведет себя, как мясо, и одевается, как мясо.
– Слышу свои же слова.
– Я никогда не говорила ничего против. Но тебе стоило бы быть сдержаннее, ты же все-таки мужчина. Разве тебе не жаль женщину хотя бы за то, что она родилась женщиной? Слабой, нервной, чувствительной, ущемленной.
– Почему ущемленной?
Катя немного отодвинулась от него.
– Посмотри на меня, – предложила она, скользнув рукой по шее с ниткой бриллиантов. – Что на мне надето? Обтягивающее платье – чтобы оно смотрелось так хорошо, мне нельзя было есть и пить за три часа до выхода. Туфли на каблуке, из-за которых у меня уже свело ноги. Аккуратная сумочка Prada, в которую даже телефон помещается с трудом.
– Могла бы одеться по-другому, – пожал плечами Дима. Ему тоже было не очень удобно в костюме.
– Могла бы, – легко согласилась Кожухова. – Но тогда бы ты пялился на сиськи той девки, а не на меня, верно? Ты ведь сначала ее даже и не заметил.
– Мир бы не рухнул, если бы я немного посмотрел по сторонам.
– Мне было бы неприятно. И не потому, что мне не все равно, куда ты там смотришь. А потому что я хочу знать, что я лучше любой, кого ты увидишь. Видишь, я несамодостаточна, когда дело касается других особей моего пола. Я ревную к ним, даже когда тебе они безразличны.
Катя глубоко вздохнула и кинула еще один взгляд в сторону девушки.
Свет приглушили. Раздалась знакомая просьба выключить телефоны, и Катя лично проконтролировала, чтобы Дима поставил его хотя бы на беззвучный режим. Прошло еще пару минут. Выход дирижера поприветствовали громкими аплодисментами. Заиграл проигрыш.
Когда заиграл выход мышиного короля, Катя почувствовала скользящее прикосновение к обнаженной в разрезе платья коже. Дима едва касался ее костяшками пальцев. Она улыбнулась и, не отрывая глаза от лорнета, закинула ногу на ногу, зажимая его руку вместе с тканью между голых бедер.
– Я же сказала, – чуть слышно шепнула она, смотря темными глазами поверх лорнета. – Мы на третьем ярусе.
Однако когда его рука поднялась выше, Катя сильно сжала его запястье, впиваясь маникюром в самую кость.
– Не настолько.
В сущности, для того, чтобы что-то любить, не нужно хорошо в этом разбираться, достаточно лишь душевного отклика. Однако чтобы о чем-то судить, стоит поднабраться опыта. Катя не была сильна в теории искусств, поэтому на антракте не стала пускаться в замечания о том, дотягивает ли балерина ногу в сольных выступлениях. Она просто глубоко вздохнула и, не отрывая взгляда от уже закрывшейся сцены, произнесла:
– Всегда смотрю и думаю – каким ещё языком может говорить балет, если не русским?
– Это значит, что тебе понравилось?
– Меня даже возмущает этот вопрос, – Катя прищелкнула языком. – Это «Щелкунчик» Чайковского в постановке Григоровича. Конечно, мне нравится! Хотя я и не люблю все то, что доступно массовой аудитории, я не могу не признавать, что «Щелкунчик» в том виде, который показали нам сейчас, – шедевр мировой классики.
Дима чувствовал в ее словах сквозившее «но».
– Но, – призналась Катя, – «Лебединое озеро» я люблю куда больше. В нем нет этой аляповатости и мешанины.
Она встала и протянула ему руку.
– Прогуляемся?
– А твои ноги?
– Я не могу тебя лишить удовольствия пройтись по Большому театру только потому, что прогадала с обувью. Пойдем.
Вечер не мог обойтись без этого, и, возможно, Катя сама была тому виной. Она бы не могла с уверенностью сказать, что, выводя Диму вниз в центральные залы Большого театра, не думала о том, что они могут встретить семейство Охотниковых. Конечно, ложа предполагала все возможные удобства и выходить из нее не было нужды, но мама Саши одевалась исключительно с тем, чтобы себя показать. Особенно сильно это бросалось в глаза теперь, когда она накинула на плечи полупрозрачный красный шарф, ярким мазком выделявший ее статную фигуру из разномастной толпы. Одна Дарья Петровна никогда не выходила на свой променад, под руку ее вел муж – невысокий пузатый болванчик, владевший долей в Газпроме. Установившиеся теплые отношения между Захаром Львовичем и Сергеем Анатольевичем обязывала Кожухову подойти и перекинуться с ним несколькими словами, едва они увидели друг друга в Белом фойе.
– У нас есть проблемы, Дим, – ровно сказала Катя, взмахом руки отвечая на приветствие Захара Львовича.
– Насколько серьезные?
– Настолько, что я бы предпочла, чтобы ты исчез. Однако нас уже заметили.
– И что мне делать?
– Прикинься серьезным и молчи, пока к тебе не обратятся.
– А ко мне обратятся?
– Безусловно. Захар Львович спит и видит, как я выхожу замуж за его сына. Он не сможет удержаться от того, чтобы «прощупать» тебя. Прошу, говори как можно меньше. Он, может, и кажется с виду простодушным бочонком, но на деле страшный хитрец.