– Это мой сын Александр, – представил Захар Львович. – Учится на экономическом факультете в Финансовой академии. Один из лучших учеников курса.
Дима сделал верное предположение, заметив, как замялся Саша, что никакой он не лучший ученик и даже едва ли входит в первую половину топа. Дима считал, что внутренние качества человека определяют его внешний вид, а Саша был очень похож на сотрудника службы доверия или какого-нибудь менеджера из сферы обслуживания VIP-клиентов. У него был приятный тягучий голос, от которого Диму передергивало, но во всем остальном он был довольно жиденький и не запоминающийся. Среди друзей Димы не было ни одного человека, который был бы на него похож, но не потому, что такие редко встречались, а потому что сам Дима их избегал. Было в них что-то от бабы.
– А вы, позвольте узнать, где учились? – продолжил Захар Львович.
Дима, стоит сказать, нигде не учился. Он закончил девять классов и был таков. Конечно, для того, чтобы стать разработчиком, ему понадобилось пройти немало дополнительных курсов, но высшего образования, до которого допытывался Захар Львович, у него как не было, так и не появилось.
– В МИФИ, – соврал Дима.
– На каком факультете?
– Информационная безопасность.
– Это название факультета или что? – вставил Саша, желая принять участие в линчевании.
– Название направления.
– А факультет?
Но тут как нельзя кстати прозвучал третий звонок, и Катя поторопилась попрощаться.
– Захар Львович, – она отдернула Диму, который начал уже выскальзывать из ее рук, торопясь уйти, и с вежливой улыбкой, умело сочетая в ней радушие и сожаление, напомнила: – Прозвенел третий звонок. Боюсь, нам нужно идти. Очень рада была с вами повидаться. Надеюсь на скорую встречу у нас дома.
– В нашей ложе есть еще одно место, – заметила Дарья Павловна с оттенком высокомерия. – Где бы вы ни сидели, у нас тебе будет комфортнее.
Дима внутреннее возмутился и бросил взгляд на свою спутницу. Катя по-прежнему сохраняла на лице выражение дружелюбия и обходительности.
– Что вы! Не стоит обо мне беспокоиться, – попросила она, со всей возможной учтивостью отвечая на вопиющую бестактность. Катя знала количество мест в ложе и умела считать. – Мне бы очень не хотелось нарушать ваше семейное единение.
– Ты вовсе ничего не нарушишь.
– И все-таки мой ответ нет, – надавила Кожухова, смотря прямо в глаза Сашиной мамы. Та хорошо поняла давление, появившееся в голосе девушки, и пожала плечами.
– Как хочешь.
Напоследок Катя и Саша кивнули друг другу, София крепко обняла ее и, попросив как-нибудь написать ей, бросилась догонять семью. Наконец, Катя выдохнула.
– Все богатые такие мерзкие? – в Диме горело возмущение.
– Это ты мерзких не видел. Дарья Павловна всего лишь перечитала французских романов, а состояние ее мужа позволяет ей мнить себя не женой нового русского, а графиней при императорском дворе. Отсюда и все эти раскланивания. Ты еще не слышал, как она называет Сашу, – Катя откашлялась и, занизив голос, произнесла, сделав властный цезарский пасс рукой: – Алекзендер. Не удивлюсь, если она назвала его в честь Македонского. Ужасно помпезная дама и до кучи страшная ханжа, как ты заметил.
– А толстяк на полном серьезе хочет подсунуть тебе того педика? – спросил Дима, морщась.
Катя сдержанно улыбнулась. В эту минуту он так живо напоминал Марину, что она решила, что не откажет себе в удовольствии рассказать об этом сходстве Лыгиной, предвидя, как сильно та разозлится.
– Не обижай Сашу, – сжалилась Катя. Все-таки Охотниковы были не худшими из тех, с кем она встречалась на приеме Вероники Кирилловны. – Он хороший мальчик.
– Они ужасно инфантильны. Что сестра, что брат.
– Не досидели в детском саду, – согласилась Катя.
Они поднялись на третий ярус и, протиснувшись мимо зрителей, заняли свои места. Катя скинула туфли.
– Эти люди такие пафосные и высокомерные, – Дима все не мог успокоиться, его голова буквально горела, и это передавалось его лицу.
– Это то, что с людьми делают деньги. Не переживай, на застолье они ругаются, как последние сапожники. За столом вообще многие показывают натуру, которой в них и не подозреваешь.
– Почему ты не такая?
– Я родилась в бедной семье и хорошо это помню.
Дима имел еще много, что спросить, но свет начал затухать. Начался второй акт, но, как бы ни был захватывающе ярок балет, Дима ничего в нем так и не нашел. До конца спектакля он думал о том, что могла бы означать последняя фраза Кати.