Катя боялась Прасковью Ильиничну. Взгляд ее, и без того недобрый, казался злобным и ядовитым, когда она пристально разглядывала девочку, неловко топтавшуюся в дверях небольшой кухни и не решавшуюся зайти, как бы ее ни просили. Всякий раз, стоило Кате приблизиться, бабка начинала ее рассматривать, словно лошадь перед покупкой: трогала ее волосы, крутила ее голову из стороны в сторону, заглядывала ей в рот. Катя ни разу в жизни не слышала от нее хорошего слова, да и плохого тоже не слышала, во всяком случае, предназначавшегося для ее ушей. Прасковья Ильинична вообще почти с ней не говорила. Казалось, она и прижала лишь затем, чтобы сделать несколько снимков и уехать обратно во Францию. Дед Толя на время ее приезда всегда находил себе занятия вне дома и не возвращался, пока она не уходила. Старики часто ссорились перед каждым приездом Прасковьи Ильиничны: дед Толя говорил, что таких людей, как она, нужно помелом гнать из дома, а баба Маня упрашивала его не горячиться, потому что Прасковья Ильинична всегда привозила денег для внучки, а жили они небогато, если не сказать, что бедно.
Прасковья Ильинична была единственным человеком, связывавшим Катю и ее маму, но девочка так ни разу и не спросила у нее про Веронику Кирилловну. Бабка была, как злобный дракон, стерегущий принцессу, и Катя находила, что она еще слишком маленькая и слабая, чтобы вступить с ним в битву. Да и не так уж ей нужна была мама: бабушка и дедушка заменяли ей всю семью.
– А где твой друг сердешшный, душша моя? – Прасковья Ильинична, как змея, шипела и капала ядом каждую минуту своего пребывания в их маленькой квартирке.
– Да где ж ему быть? – весело, словно ничего не замечая, отвечала баба Маня. – В гараже, наверное.
– Небось, водку хлещщет.
Баба Маня покраснела. То, что дед Толя закладывает за воротник, знали все. Каждый раз, когда к нему приходили собутыльники, баба Маня запирала Катю в комнате, без причины переживая за нее. Иногда, когда баба Маня уходила встретиться с подругами, а дед Толя оставался отсыпаться после двенадцатичасовой смены на заводе, к нему приходили мужики и приносили водку. Тогда они садились на кухне, стелили газету, снимали висевшую на балконе сушеную рыбу и доставали из холодильника банку огурцов. Немного выпив, дед Толя звал Катю и своим глубоким грудным голосом начинал рассказывать собравшимся, от которых к тому моменту уже пахло спиртом и рассолом, о том, какая у него хорошая внучка. Ее никогда не обижали в этой компании и всегда чем-нибудь одаривали: то залежавшейся в кармане потрепанных брюк конфетой, то свистушкой, то несколькими рублями, на которые она могла купить себе в киоске дешевые жвачки, имевшие тенденцию распадаться о рту за пару укусов. С ней играли, помогали решать детские кроссворды, и, залпом глотая стопку за стопкой, слушали, как она читает вслух. Они смеялись над ней, находя ее забавной, и Катя, хоть и смущалась, не чувствовала за их словами никакого зла.
Однако ни о чем, что происходило в стенах этого дома, Прасковья Ильинична не знала. Она просто ткнула пальцем в небо и попала, как умеют люди с по-настоящему мерзким характером.
– Некрасивый ребенок, – бросила Прасковья Ильинична у порога. Кате тогда было почти девять лет.
– Она очень мила, – робко заметила баба Маня. Если она и считала, что Прасковья Ильинична неправа, то перечить ей не стала, и это было предательством, на которое позже Катя оборачивалась долгие годы.
– Особенно когда улыбается, – хмыкнула Прасковья Ильинична. – Ты что это, Машш, Бунина перечитываешшь?
Баба Маня не поняла тогда, что имела в виду Прасковья Ильинична, а вот Катя поняла очень хорошо – ее часто оставляли с книгами наедине, не слишком переживая о том, что читает она, что попало (всякий русский знает, что отечественная классика и подорожник обладают одинаковыми целебными свойствами, а если и нет, то вреда не приносят). Может быть, что Катя и не вспомнила бы, откуда эта фраза, и так бы о ней и забыла, но Прасковья Ильинична – опять же в силу исключительно интуитивной способности вредить – будто своей рукой насильно всучила Кате сборник «Темных аллей». Уже в своем углу – на матрасе на балконе, где она спала летом, спасаясь от кирпичного удушья квартиры – она быстро пролистала несколько рассказов и, найдя «Дурочку», принялась перечитывать. И вдруг на последнем абзаце она расплакалась от горечи и стыда.