Катя ненавидела это место. В небольших холлах и узких коридорах на переменах было не протолкнуться, а в переполненных классах всегда было душно. Многие учителя из тех, о которых Сергей Анатольевич хранил теплые воспоминания, уже ушли из этой школы, но обозленные подростки, любившие задирать и забивать тех, кто помладше, остались. Катю не били, но она знала: родись она мальчиком, ей бы пришлось постоянно ходить в синяках.
Они уже три года жили вместе («Как семья», – любил повторять Сергей Анатольевич, и в этом «как» лучше всего отражалась неуверенность и неудовлетворенность, которые он пытался скрыть), хотя на деле «вместе» они только числились: Вероника Кирилловна в Москве бывала редко, а Сергей Анатольевич усердно работал и учился, возвращаясь домой лишь поздно вечером. За это время не стало и бабушки Мани, и Катя осталась совсем одна, если не считать няни, к которой теплых чувств она не испытывала. Всем им было как будто наплевать на Катю, но и самой Кате было, пожалуй, наплевать на них.
Ее начали задирать в школе. Задирать совершенно глупо, беспричинно, внезапно. Сначала это были просто обзывательства, – «заучка», «ботаник», «задрот» – потом плевки жеваной бумагой, кнопки на стуле, кузнечик в пенале. Это произошло не за один день, и обида копилась (в глубине души Катя, как и многие умные дети, была очень гордой девочкой: она рано начала говорить, читать и считать, у нее была хорошая память, позже сыгравшая с ней злую шутку). Кате стало тяжело ходить в школу, она пыталась жаловаться отцу и няне, но те пожимали плечами – собственные проблемы занимали их куда больше, чем Катины. Просыпаясь по утрам, она долго лежала в кровати, отрицая вынужденную необходимость открыть глаза, не желая видеть золотистого блеска утра в молочной белизне своей комнаты, при взгляде на которую сначала возникало слово «психушка», а потом уже «хай-тек». В последние минуты перед звонком будильника она вжималась в кровать так сильно, словно пыталась раствориться в матрасе, распасться на молекулы и стать невидимой, лишь бы не идти в эту чертову школу. Катя пыталась зайти с другой стороны, заявляя отцу, что школу нужно сменить, потому что учителя ничему не учат, а класс состоит из бездарей, на что отец отвечал, что такое невозможно: учителя в его школе были все людьми одаренными. Говорил он это со смехом, который давал Кате понять – ее просьбы ни в грош не ставят.
В седьмом классе, когда она уже почти перестала говорить, боясь шуток по поводу ее ужасных брекетов, ее начали задирать старшеклассники. В этом была какая-то закономерность: школьное сообщество, жившее прайдами, но функционировавшее как цельный здоровый организм, отторгало больную клетку и призывало на помощь лимфоцитов, чтобы изничтожить вирус. Катя никогда не задавалась вопросом «Почему я?». Она знала, что большинство людей совершенно бестолковые и в своих желаниях иррациональные, и, наверное, за это знание ее хотели прогнать. Она пыталась спрятаться, просиживая перемены с Артемом, но его это раздражало – она видела. Друзья начинали над ним подшучивать, и Катя боялась, что эти безобидные шутки, отдававшие запахом дешевых сигарет, которые мальчишки покупали в киоске за школой, перерастут в издевки, и она подвергнет Артема тем же пыткам, через которые проходила сама каждый день.
Удивительно ли то, что случилось потом? Кто был тому виной, и можно ли было этого как-то избежать? Катя не знала. Уже потом, когда она заново научилась говорить, каждый раз пересиливая себя, она пыталась найти точку отсчета своих несчастий. Была ли ее вина в том, что ее избегали? В том, что ее сторонились? Ей всегда говорили, что у нее слишком серьезные для ребенка глаза, может, в этом было дело. Должна ли она была сдержаться тогда, было ли это возможно? На самом деле, Катя не искала ответов, все это было уже не важно, но она жаждала крови. Это яростное, опасное желание жгло внутренности, распирало изнутри, грозя разорвать ее. Она не была всепрощающей, до святой ей было далеко. И не она была виновата в том, что случилось. С самого начала она не сделала ничего такого, что заставило бы людей так к ней относиться! Они просто были мразями. Гадкими, вонючими, ползающими в мерзкой жиже своих плевков, голубиным пометом разбросанных по крыльцу школы. Она ненавидела их, ненавидела всех людей. Ненавидела мать за то, что она ее бросила. Ненавидела отца за то, что он вернулся. Ненавидела няньку, заставлявшую ее ходить в эту мерзкую школу, Артема, не видевшего ничего дальше своего носа, поганых учителей, игнорировавших все происходившее! Она так сильно все ненавидела, что у нее начались припадки, когда она просто кричала и разбивала, разрывала все, до чего дотягивалась рука.