Впервые она чувствовала в себе желание заслужить то, что с ней произошло. Если миру наплевать на причинно-следственные связи, то за наказанием должен идти проступок. Катя чувствовала, что заслужила право на убийство, она всеми силами своей души жаждала, чтобы корень зла – эти три старшеклассника – был вырван из благодатной почвы всепрощающего человеческого общества. Каждый день Катя думала: «Я хочу, чтобы они сдохли! Хочу, чтобы они были убиты! Хочу, чтобы они мучились!», и в ней укоренялась уверенность в том, что это непременно должно случиться. «Пусть это сделает отец, – размышляла она. – Пусть он хоть на что-нибудь сгодится! Вот тогда я его прощу!» Но Сергей Анатольевич не знал о ее мыслях и не читал их в ее глазах, отчего Катя испытывала глухое раздражение, когда он приходил к ней.
Больше всего Катя боялась снова встретить этих старшеклассников. Ей казалось, что они непременно посмеются над ней, ведь она, жертва, была явным доказательством их силы, превосходства насилия над разумом, победы массы-скота над личностью. Но жестокость – это бешенство, от которого не существует лекарства, она также точно способна заражать жертв, как укус больного животного, и Катя заразилась. «Люди, – размышляла она в периоды, когда гнев и память отступали, и она плыла в стоячей воде своих мыслей, – как прирученные дикие животные – если они кидаются на человека, их нужно усыпить».
Однажды, когда она уже почти вылезла из гипса, но все еще находилась под наблюдением врачей, кто-то из троих все же пришел, подгоняемый своей мамашей. Пришел под самым глупым предлогом – извиниться, будто его извинения на что-то влияли, будто от них у Кати выросли бы новые коренные зубы, чудом излечились бы кости и пропала бы память. Врачи посчитали это отличной идеей, и тогда у Кати случился один из ее первых серьезных припадков. Очнулась она уже в другой палате. У ее койки сидел отец, уронив голову на руки, и тихонько раскачивался на стуле, елозя всем телом туда-сюда. В углу комнаты стоял ее крестный и мрачно смотрел в их сторону. Он первым заметил, как Катя открыла глаза, и они долго смотрели друг на друга. Он был первым, кто увидел этот тяжелый, полный ненависти взгляд, не замутненный ни скукой, ни размышлениями, и был первым, кто верно его расшифровал. Катя не могла говорить, но в глазах крестного она нашла отражение своего гнева, и это ее успокоило. Он единственный из всех не сокрушался по ней и не носил скорбной маски, его грубые черты не выносили сладкой жалости горя и сожаления.
– Я прибью их, – пророкотал он из угла, глядя на Катю, и той казалось, что он смотрит прямо ей в глаза.
Катя медленно кивнула и глазами указала на руку, где, дрожа от усилий, преодолевая тяжесть успокоительных, топырился мизинец. «Это обещание, дядя Коля», – сказала Катя про себя. Крестный оскалился – улыбаться он не умел, шрамы на лице не давали – и показал ей поднятый мизинец.
***
Едва выписавшись из больницы, Катя уехала во Францию, где жила ее мама.
Единственная причина, по которой Катина ненависть не навалилась тяжелым бременем на Веронику Кирилловну, состояла в том, что ее не было у Катиной койки. Она не смотрела на Катю глазами, полными сочувствия и вины, по-настоящему она даже не переживала, потому что к моменту, когда она приехала в Москву, Кате более-менее подправили зубы и лицо почти зажило, а рентгеновским зрением Вероника Кирилловна не обладала. Она считала переломы чем-то вроде части детства, через которую проходит каждый ребенок, и не придавала значения тому, откуда эти переломы взялись. Ей выдали краткую выжимку того, что случилось с Катей. Это был пересказ ее амбулаторной карты, который, как правило, оставляет людей – особенно людей, никогда не лежавших в больницах и отличавшихся отменным здоровьем, – равнодушными. Только Катя знала, что с ней произошло. В глазах Вероники Кирилловны Катя никогда не была ласковым ребенком и ее нынешняя замкнутость ничем не отличалась от того, что было прежде, так что встретившись в заключении психиатра со словом «агрессия», она только рассмеялась. Разве не все дети стихийно агрессивны в этом возрасте? Такое точно не стоит указывать как болезнь.