С этой агрессией Вероника Кирилловна с переменным успехом боролась почти год. На первых порах она решительно пренебрегла всеми советами российского психолога и делала исключительно то, что считала нужным: водила дочь в СПА, к дантистам, на массажи и мюзиклы. Почти каждый такой поход заканчивался истерикой – с недавнего времени Катя терпеть не могла, когда к ней прикасались люди, и если руки женщин она еще сносила, то попытки незнакомых мужчин установить с ней хоть какой-то контакт провоцировали приступы ненаправленной, стихийной агрессии. Вероника Кирилловна искренне считала, что в один момент Катя просто устанет от своей эмоциональности (ведь ресурсы человека исчерпаемы), но все повторялось, и то, что она считала большим одолжением дочери (ей пришлось взять перерыв в разгар сезона), ухудшало состояние Кати. И все же та начала говорить, но толчком к этому послужило вовсе не старание матери, а приезд Прасковьи Ильиничны. Она стала первой, на ком Катя испытала свой острый язык. И то, как старушка побледнела, приятно кольнуло ее сердце. Чувство триумфа, победы, ликования, рождавшееся в ней после каждого меткого оскорбления, приводило ее в восторг. Еще в больнице Катя поняла, что быть хорошим человеком – это не для нее. С этого момента мир стал просто столом на турнире по пощечинам, где на одной стороне стояла Катя, а на другой – все остальные. В ответ на любую колкость, даже косой взгляд, в котором она угадывала смешинку, она била, била смачно и уверенно с такой самоотдачей, что в ней угадывалось не нападение, а защита. Но била только словами. До определенного момента.
Ситуация накалялась долг. Посещение физиотерапий, дантистов, портных, бутиков, существование Прасковьи Ильиничны, имевшей намерение «перевоспитать эту шкоду», – все это копилось, не находя выхода. Катя ругалась, ломала вещи, била посуду, но ее ненависть была так глубока, что никогда не проходила, продолжая грызть ее сердце. Ведь она не ненавидела то, что ломала, – она ненавидела людей и хотела сломать их. В один из дней дамба терпения, за которую Катя убирала все свое недовольство, рухнула. Случилось это в тот же миг, как, проходя мимо гостиной, Катя услышала, как Прасковья Ильинична что-то сказала Веронике Кирилловне про пластическую операцию. Это была фраза, не имевшая никакого контекста, всего лишь обрывок разговора, улика, которую Катя неосознанно искала, чтобы доказать себе, что она здесь нежеланный гость, что ей недовольны, что она нелюбима. Перед глазами, точно в насмешку, всплыла страница из бунинского рассказа, с которой, будто подсвеченная, сияла фраза: «Он был урод. … Но когда он улыбался, он был очень мил».
Самые болезненные ощущения у нас вызывают замечания о нашей внешности. Глупость не столь страшна, сколь страшна некрасивость, и девочке всегда прощают первое, но редко прощают второе. Катя ненавидела, когда при ней кто-нибудь говорил о ценности такого эфемерного понятия, как душа, хотя в школе это насаждали с таким превосходным лицемерием, что в пору было подумать, будто кто-то и правда так считает.
Катя вспылила. Это было осознанное желание пойти на конфликт, переросшее в сильнейший приступ, когда Катя впервые бросилась на людей.
С подачи Прасковьи Ильиничны Катя месяц провела в психиатрической клинике. Она была там, пока из нее окончательно не выкачали ярость, а вместе с ней и жизнь. Катя думала, что никогда больше не восстановится. Эмоции казались такими далекими и нереальными, будто она совсем забыла, как чувствовать. Теперь Катя была похожа на мать, и теперь та могла заново ее воспитать – Катя просто не могла сопротивляться, ей было все равно, она механически повторяла все действия, которых от нее требовали, лишь бы ее оставили в покое.
До конца ее так и не вылечили – они не примирили ее с людьми, зато убрали симптомы, заперев всю ярость внутри, откуда она выла еще громче, чем прежде, подтачивая Катины внутренности, как лисенок, вгрызающийся в живот римскому мальчику.
Так прошло первое лето. За ним наступила осень, и Прасковья Ильинична, наплевав на предупреждения французских психиатров о том, что девочке некоторое время – как минимум полгода – следует оставаться дома, пока ее состояние не стабилизируется, и российских психологов, предупреждавших о необходимости ограничить общение со сверстниками, отдала ее в русскоязычную школу. Тогда Вероника Кирилловна уехала в Мадрид на несколько недель, а Катя, разговаривавшая не иначе как оскорблениями, а в остальном прибегавшая к семафорным жестам, никак не могла донести до бабки, что ей нельзя в школу. Впрочем, возможно и такое, что Прасковья Ильинична с чисто русской твердолобостью, которую, увы, не смягчает европейское гражданство, нарочно проигнорировала все советы, руководствуясь опять же чисто русской культурой преодоления, когда человек плюет на все препятствия и прет напролом, хотя и знает об обходном пути.