В первую неделю у Кати случилась паническая атака, затем еще одна и еще, а на третью неделю, когда Прасковья Ильинична решила, что и таблетки ей больше не нужны («А зачем? Ведь все так хорошо идет!»), она разбила лицо однокласснику и была отстранена от учебы на неопределенный срок. Обратно она так и не вернулась.
Соскочив с таблеток, Катя начала резаться. Она не пыталась свести счеты с жизнью или осознанно навредить себе, просто время от времени ей требовалось вывести из себя всю ту мерзость, которая жгла ей вены каждый раз, как ей подтягивали скобы, от чего зубы ныли еще несколько дней, и эта боль была похожа на отголоски той, что она испытывала в больнице, находясь под блокаторами и обезболивающими. Она ураганом проносилась по комнате, превращая порядок, наведенный домработницей в хаос, а после опустошала шкафы, ломала карандаши и ручки, рвала тетради и учебники, а после и вещи. В один из таких приступов, похожих на удушье, когда она, хаотично уродуя ножницами платье, оцарапала ладонь и вдруг увидела собственную кровь, она вдруг поняла, чего ей не хватало.
Катя стянула одно из плоских лезвий из мастерской Вероники Кирилловны и долго его рассматривала. Она думала, что она сумасшедшая, раз думает о таком, но эта мысль вызвала в ней лишь смех. Катя спрятала лезвие под мыльницей в своей ванной комнате. Время от времени она царапала об него пальцы, чтобы посмотреть, польется из ее ранок кровь или гниль. Она чувствовала себя до того переполненной ненавистью, что удивлялась тому, как это густая, зловонная жижа не выливается из каждой ее поры. Однажды в приступе какого-то непонятного, отчаянного бешенства после ссоры с Прасковьей Ильиничной (из-за порезов она уже пару недель не мыла за собой кружку, а учителя, приходившие на дом, жаловались, что ее почерк становится все хуже) она перешла на руки. Ей хватило двух косых порезов, чтобы испугаться. Крови было больше, чем когда она резала пальцы, и текла она быстрее. Катя знала, что еще некоторое время к ней никто не зайдет, давая успокоиться, и сидела в ванной, думая, как же лучше это спрятать. В конце концов, Катя разбила зеркало, и Прасковье Ильиничне пришлось обрабатывать оба ее пореза.
Резать пальцы Катя так и не перестала, и в один день, когда Веронике Кирилловне неожиданно захотелось пройтись по магазинам, на ее руки, немного трясущиеся от боли, хотя она и ходила повсюду в перчатках, обратил внимание консультант, подбиравший для нее пальто на новый сезон. Наверное, он что-то сказал Веронике Кирилловне, потому что они тут же ушли из магазина, а дома она устроила Кате скандал, отобрав перчатки и угрожая вернуть ее в психушку. Приняв равнодушное лицо дочери за вызов (по большому счету Кате было все равно, куда отправляться: в школу или к психам), она так и сделала, хотя скорее из-за того, что Вероника Кирилловна все-таки нашла проржавевшее лезвие под мыльницей.
Еще два месяца Катя провела в психиатрической клинике, хотя на этот раз она напоминала скорее пансион: у нее была просторная одиночная палата с видом на отцветающий сад, все ее посетители были предельно вежливы и никогда не заставляли ее делать того, что ей не хотелось. Она ощущала себя так, словно находилась не в клинике, а на смене в летнем лагере, где главным развлечением было доставать вожатого.
– Как у тебя дела сегодня, Катья? – спрашивала медсестра, приносившая еду в ее палату (медсестры всегда были разными, а спрашивали одно и то же).
Катя медленно кивала, давая понять, что с ней все хорошо. Она все еще не могла себя заставить говорить что-то хорошее даже в отношении себя.
– Как вы себя сегодня чувствуете? – спрашивал на утреннем приеме ее лечащий врач, доктор Эрсан.
– Было сносно, пока не увидела вас, – отзывалась Катя, коверкая французский. – Эта прическа… Вы серьезно? Выглядите, как бройлерный цыпленок.
Тот спокойно кивал и делал какие-то заметки в своем блокноте.
– Какое у вас настроение сейчас? – спрашивал он же на вечернем приеме.
– Еще один безрадостный день в этой помойке.
– Это значит хорошо?
Катя кривила губы и кивала. У нее не получалось говорить добрых слов, даже если она пыталась, поэтому начинали с простых фраз, вроде «хороший день», «прекрасная погода», «чудесный сад», «милая кошка», «красивый закат». Пока эти эпитеты не относились к кому-то конкретному, все было хорошо, но когда задания усложнились, вроде: «Скажите миссис Бронше, что у нее сегодня красивое платье», она ничего не могла из себя выдавить. Когда просили: «Скажите господину Жирару, что вам нравятся его новые часы», Катя долго пыжилась, пока не поливала господина Жирара такой грязью, на которую только способен был ее французский. Преодолевая себя, она пыталась быть доброй к окружающим, пусть через силу, пусть натянуто и неискренне, но для мужчин этой доброты в ней не было. Часть ее, отдельная, иррациональная часть сознания, пораженная и искривленная тем, что случилось, видела в каждом мужчине жестокого подростка, который причинил боль если не ей, то другим.