– Проблема не в этом. Я вообще ничего и никого не люблю.
– Вас это пугает?
Катя не сразу ответила. Панцирь, в котором она пребывала долгое время, было не так просто пробить даже с изнаночной стороны. Она боялась показаться слабой и отторжение любой помощи, каждой протянутой руки казалось ей естественным. И все же глубоко внутри нее жило желание установить привязанности, которые бы удерживали ее у земли в те моменты, когда она чувствовала себя особенно беззащитной и оторванной, когда она была готова с этой землей проститься. Особенно сильным это ощущение становилось, когда Катя смотрела на завораживающий отблеск сигнальных фар на рельсах, на опасную остроту лезвий, на окрыляющую высоту этой идиотской Эйфелевой башни. Но потом она оглядывалась на людей, не подозревавших в ней этих страшных мыслей, и ощущала с ними какое-то непонятное родство, будто женщина с коляской была ее матерью, будто мужчина с мальчиком были ее отцом и братом, и все они были против того, что она хотела сделать, будто их счастье было неким манифестом против смерти. В такие моменты ей на секунду открывались силовые линии, соединяющие незнакомцев общностью чувств, волнений и тревог, и именно они, натянутые, как струны, не давали ей сорваться. Но их присутствие было эфемерно, надумано, на эту связь нельзя было положиться, ради нее не стоило жить.
– Да. Пугает.
Доктор Эрсан сделал пометку в своем блокноте и громко захлопнул его.
– Тогда давайте попробуем установить какие-то привязанности, идет?
Привязанности, о которых говорил доктор Эрсан, не были любовью, возможно, они не были и дружбой в том серьезном ее значении, к которому прибегали русские, строго разделяя людей на знакомых, товарищей, приятелей и друзей. Катя стала больше проводить времени с «постояльцами», как называли своих клиентов в клинике (которую они, к слову, тоже называли не иначе как «пансион»; в этой обходительности было что-то от дома престарелых). Катя не знала, как начать говорить с незнакомцами, поэтому первое время с ней повсюду ходил доктор Эрсан. Он же и руководил всем процессом: выбирал, к кому Кате можно подойти, прислушивался к ее шепоту (она пока еще была не уверена в том, что может выкинуть, стоит ей открыть рот, поэтому говорила сначала Эрсану, затем он передавал ее слова адресату в несколько искаженном виде – искаженном потому, что Катя часто от волнения путала слова, и понять ее было не так просто), предлагал какую-то посильную помощь от ее имени. Оказалось, что люди куда более отзывчивы, чем кажется, когда ты проявляешь к ним внимание, и они стали тянуться к Кате, как подсолнечники тянутся к солнцу. Постепенно на благодарность она научилась отвечать благодарностью. Это не давалось легко и быстро, поэтому, когда Вероника Кирилловна приехала ее забрать, лечение, по ее собственным ощущениям, еще не было закончено.
– Скажите своей матушке что-нибудь приятное, Катья, – шепнул доктор Эрсан, провожая ее к машине.
Вероника Кирилловна стояла у черного мерседеса и махала Кате. Девочка до сих пор не знала, как к ней относиться. Они были чужими друг другу. Фактически они познакомились, когда Кате исполнилось десять лет, но это вовсе не означало, что с тех пор Вероника Кирилловна всегда была рядом. Она все также отсутствовала весной и осенью, разрываясь между Лондоном, Нью-Йорком, Миланом и Парижем, совсем забывая о Москве, где жила ее дочь. Но даже когда Вероника Кирилловна приезжала в Москву, – чаще всего злая, как мегера, из-за накопившейся усталости – она не стремилась заняться дочерью: ее творческая мысль шла на новый виток, и перерыв от весны до осени, от осени до весны был не передышкой, а временем усердной работы мысли, когда она запиралась в своей мастерской или спальне и жутко нервничала каждый раз, когда находила, что Катя за ней подсматривает. С тех пор для Кати ничего не изменилось. Она по-прежнему большую часть времени была предоставлена самой себе и те короткие эпизоды, когда в ее жизнь ураганным вихрем врывалась Вероника Кирилловна, воспринимала, как набеги кочевых племен: с неприязнью, но принятием и терпением.
Катя остановилась в нескольких шагах перед мамой, та раскрыла ей объятия, но девочка не потянулась к ней в ответ.
– J'aime bien votre nouvelle coiffure, – холодно сказала Катя. Это была одна из заученных фраз, на случай, если сказать совсем нечего, но что-то все-таки нужно.
Вероника Кирилловна поправила неряшливо уложенные волосы.