– Merci.
– De rien,40 – буркнула Катя и, кивнув на прощание Эрсану, нырнула в машину.
Зиму и часть весны Катя провела в Париже, пытаясь распробовать красоту города, но, как и в первые дни, находя ее чужой и тесной, а в конце мая Вероника Кирилловна сняла для них мавританский домик на Лазурном берегу, чтобы отметить Катин день рождения, на который она как всегда опоздала. Вероника Кирилловна изо всех сил старалась продумать все вплоть до приемов пищи. Она записывала блюда, которые пробовала на фуршетах и приемах и которыми хотела поделиться с Катей, подбирала новые ткани и фасоны, которые могли бы подойти ее дочери, искала персонал для обслуживания дома, с обходительностью светской леди узнавала у коллег, как они проводят время с детьми, и задумывалась о вещах, которые, на ее взгляд, были до крайности бесполезными, но которые могли бы сблизить ее с дочерью. Глупо думать, будто Вероника Кирилловна не понимала, что она далека от идеала матери, созданного обывателями, у которых только и отрады было, что детей поднимать, но она пыталась, как могла, преуспеть и в карьере, и в семье, и в любви. Получалось пока только в карьере.
И вот, в назначенный день они, по настоянию Кати распустив слуг (она не любила лишних людей в доме, это стало уже чертой характера), сидели за праздничным столом. Кате даже налили немного шардоне, которое так нравилось ее матери (несмотря на всю свою претенциозность, мама Кати считала за благо умение наслаждаться простыми вещами). Но Катя так и не прикоснулась ни к чему на красиво сервированном столе. Она хмурилась, опустив глаза в тарелку, и с отчужденностью осужденного ждала, пока ей разрешат встать и уйти. Вероника Кирилловна думала, что она смущена незнанием этикета (на деле Катя знала его на зубок), и спустя некоторое время, примерив на себя роль идеальной матери, о которой она начиталась в книжках по воспитанию трудных подростков, предложила:
– Почему бы тебе не попробовать…
– Хочу жареной картошки.
Вероника Кирилловна застыла.
– Что, прости?
Катя не отрывала глаза от тарелки, куда Прасковья Ильинична подложила цыпленка табака, словно пытаясь предупредить ссору.
– Сделай мне картошку жареную, – раздраженно повторила Катя, исподлобья глядя на мать.
Вероника Кирилловна отложила вилку и нож и, нарочито медленно опустив руки на колени, сжала в кулаках ткань юбки. Катя прожила с ними больше года, но налицо никаких улучшений в ее состоянии не было. Она по-прежнему продолжала видеться с психологом раз в неделю, и Вероника Кирилловна опасалась, что в момент, когда она решит прекратить эти сеансы, Катя снова начнет сходить с ума. Вероника Кирилловна боялась ей отказывать, хотя по характеру была строптивой тираншей; она вбила себе в голову, что если дочери не станет лучше во Франции, то ей и вовсе никогда не станет лучше и Сергей Анатольевич провернет все так, чтобы выставить виноватой именно ее. Сделав пару глубоких вдохов, Вероника Кирилловна вернула руки на стол.
– Завтра придет наш повар, попросишь его, – через силу предложила она.
Но Катя не желала принимать эту уступку.
– Сделай картошку.
– Потерпи до завтра.
– Картошку. Жареную.
Веронике Кирилловне стало дурно. Особенно неприятно ей было видеть лицо своей матери, на котором было написано царственное пренебрежение застольной ссорой. Для них обеих все, связанное с русской кухней, было под запретом. Большое количество жира, теста, масла, мяса, сахара – все эти нездоровые калории, убивающие фигуру, вызывали отвращение уже на физическом уровне. Как веган, привыкший к растительной пище, будет страдать, заставляя желудок переваривать мясо, так и Вероника Кирилловна чувствовала себя больной, стоило ей представить шкворчащее на сковороде масло.
– Ты хоть понимаешь, как это вредно? – воскликнула Вероника Кирилловна. – Ты снова растолстеешь!..
– Сделай мне картошку, ведьма!
И тут бы Веронике Кирилловне рассердиться, выйти из себя и разругаться вдрызг, как она это умела и активно практиковала с дочерью, но нет. Гнев внутри нее, достигнув высшей точки, резко пропал, и она уступила.
– Да. Ладно. Картошку, – Вероника Кирилловна отложила приборы и встала из-за стола.
– С салом.
Все в Веронике Кирилловне возмутилось, поднялось на дыбы, она резко повернулась к Кате, но та уже была наготове. Девочка повернулась к ней также резко, смело встречаясь с недовольством Вероники Кирилловны. И что-то в женщине дрогнуло. Она будто впервые поняла, что именно писали врачи о Кате, впервые поняла советы, которые они давали: «Не провоцировать», «Не злиться и не злить», «Не склонять к откровенным разговорам», «Ждать». Они советовали ей ждать, но чего – Вероника Кирилловна не понимала до этого самого момента. Ждать, когда Катя сама протянет руку и позволит себе быть ребенком, а не содержанкой, ей – матерью, а не злой мачехой. Врачи предупреждали, что она будет прощупывать почву и копать там, где найдет посыпанный землей бетон, пока снова не достигнет мягкой, податливой, благодатной земли. Сопротивление вызывало в Кате ответное сопротивление, нежелание следовать ее капризам уверяло девочку в том, что для нее не хотят жертвовать, что она не достойна жертвы, что ее не любят.