– Хорошо, – кивнула Вероника Кирилловна. – С салом.
Праздничный стол был оставлен, как есть, со всеми чудесами европейской кухни. Впервые за последние десять лет Вероника Кирилловна спустилась в подвал, где хранились продукты и вина, вытащила несколько картофелин из пакета, достала из морозилки бекон.
– Это батат, – заметила Катя, срезая кожицу с клубня. – А это бекон, а не сало.
– Больше ничего нет. Хочешь съездить в магазин?
Катя слышала вызов в голосе матери, но ей было все равно. Она покачала головой.
– Нет, сойдет.
Катя смотрела, как Вероника Кирилловна готовит под брюзжание Прасковьи Ильиничны, недовольной, что ее оставили одну за праздничным столом ради плебейской еды. Никто ее не слушал. Катя давала указания, как правильно готовить так, чтобы получилась картошка, как у бабы Мани, а Вероника Кирилловна упивалась новым для нее ощущением материнства, которое вдруг поглотило все ее существо.
Они сели на кухне за небольшим столом. Вероника Кирилловна смотрела, как Катя уплетает за обе щеки то, что она приготовила, – пересушенный батат и скукожившийся до черной корочки бекон – и ей становилось горько от того, какие разные были эти десять с лишним лет для них обеих. Для Вероники Кирилловны это были годы труда, творчества, триумфа, но все это она как будто забрала у своей дочери, оставшейся в маленькой хрущевке с дедом и бабкой, отданной в школу, где над ней издевались. Теперь из-за своего тщеславия, эгоизма, Вероника Кирилловна была вынуждена делить свою дочь с врачами всевозможных направленностей: с неврологами, дантистами, хирургами, травматологами, психиатрами и психологами.
– Я ещё борщ варить умею, – вдруг призналась Вероника Кирилловна. – Хочешь, сделаю как-нибудь?
Прасковья Ильинична несколько дней фыркала и возмущалась, но однажды утром она вдруг предложила Кате научить ее лепить гребешки у вареников, как в свое время учила ее бабушка.
***
Катя вернулась в Москву за несколько дней до своего семнадцатого дня рождения, и это был первый и чуть ли не единственный день рождения, который она провела вместе с обоими родителями. Однако радости он ей не доставил. Неловкость и молчание, в котором прошел их праздничный ужин, лишний раз напомнили Кате о том, насколько другой была жизнь до появления в ее жизни родителей.
До начала нового учебного года в частной школе девочка оставалась в резиденции Кожуховых, почти не выходя за пределы из расширившегося участка. В один из летних дней к ним заехал Николай Степанович, ее крестный. Это был коренастый мужчина со страшным рубцеватым лицом в оспинах, но когда он улыбался, его неприятное лицо принимало выражение такого добродушия, что им сложно было не проникнуться. Это был тот самый человек, который подарил ей нож-бабочку с серебристой рукоятью и научил им пользоваться. Вряд ли он думал, что Кате нож когда-нибудь понадобится, – наступили другие времена, 90-е годы прошли, и Россия встала на новые рельсы, – но с недавних пор Кате нравилось все, что нормальному человеку казалось опасным, и этот нож она всегда держала под рукой.
– Не хочешь приехать ко мне на выходные? – спросил Николай Степанович, когда они сидели за столом, разыгрывая быструю партию в шашки. – Оставим этих стариков вдвоем и поедем ко мне на дачу, а?
Катя согласилась, пусть и не без опаски. Она знала дядю Колю – он был тем, кто привозил бабе Мане пухлые белые конверты, которые та отвергала (во многом именно поэтому Катя ходила в несуразной одежде, купленной на рынке и не всегда подходившей по размеру). В один момент, где-то в 2008 году, дядя Коля исчез, – прекратил обивать их порог и вроде как «залег на дно», как он позже объяснял, – а потом появился летом перед тем самым поворотным годом. И вот он был рядом сейчас, связывая то прошлое – хрущевку, где жили баба Маня и дед Толя, – и настоящее – где у нее было все плюс еще немного.
Когда Катя была маленькой, она боялась этого человека. Она выглядывала из-за угла всякий раз, когда он приходил, и с волнующим страхом рассматривала его рябое, некрасивое лицо, припухшее и красное, словно с похмелья, каждой своей порой испускающее зловонную недоброжелательность. Сейчас она смотрела на него иначе. Два длинных шрама, полученных в драке, внушали ей какой-то священный трепет, словно они доказывали, что этот человек надежный, способный защитить ее и уберечь. Мужественное лицо дяди Коли сильно отличалось от гладкого, мягкого, чисто выбритого лица ее отца – лица, вид которого в больнице поднимал в ней волну презрения и бешенства потому, что носило оно исключительно скорбное выражение, – выражение человека, который покоряется судьбе.