У Николая Степановича был охотничий домик в лесу за городом. Катя ожидала увидеть внутри кучу ружей, пистолетов и арканов (она знала, кем был ее отец, ей было уже семнадцать лет, в таком возрасте в объяснениях нет нужды), и она их увидела, но притронуться к ним ей не дали.
– Твой папа как-то сказал, что у тебя проблемы с управлением гневом, – сказал дядя Коля с той обходительностью, которая всегда пленяла Катю. В самом деле, разве не он был у ее постели, когда с ней случился первый приступ? – У меня тоже, ну да это по моему лицу видно, да? Хочешь, покажу кое-что?
«Кое-чем» была гончарная мастерская в задней части дома – помещение, хотя холодное, но хранящее на стенах запах жара и глины. Несмотря на то, что здесь явно прибирались перед ее приездом, у деревянных купелей, где лежал всякий хлам, полы толстым слоем покрывала белая пыль и пятна засохшей глины. Здесь же в углу стояла небольшая муфельная печь для обжига, а напротив нее стену подпирал длинный стеллаж со всевозможными кувшинами и кружками. Николай Степанович вручил Кате фартук и, смахнув с лавочки все ту же белую пыль, предложил присесть.
– Я решил начать этим заниматься, когда впервые ударил свою жену, – признался дядя Коля, отмеряя на весах глину.– Ух, ну и взбесила же она меня тогда! Но речь не об этом. В общем-то, я подумал тогда и решил, что самая главная опасность для человека – это его руки. Все самое прекрасное и самое мерзкое человек совершает руками. Руки же во многом отражают наше настроение и связаны с мозгом куда сильнее, чем остальное тело. И вот, что я подумал: избыток потенциальной энергии – я имею в виду гнев – приводит даже самого терпеливого человека к взрыву. Пуф! – и ты ввязался в драку. Бам! – и ты разбил любимую тещину вазу. А когда руки заняты, – эспандером каким или еще чем-то – гнев находит выход через язык, но, таков уж человек, чтобы облечь слова в более-менее связную речь, приходится пропускать их через сито, выбирать среди множества то слово, которое больше всего готово говорить за него. Гнев укладывается и остается только обида. Конечно, есть люди поумнее меня, для них слова – это такая же боевая единица, как для меня ружье, а все-таки ругаться лучше только на словах. Вот, держи.
Дядя Коля положил перед Катей большой кусок глины.
– Разминай его, он должен нагреться, и внутри не должно остаться пустот, – крестный сел напротив Кати с точно таким же куском. – Так о чем это я? Ах да! Короче говоря, я просто решил, что вместо того, чтобы ходить на борьбу, как делают это нашенские ребята, – не ровен час, что с такими ручищами я бы кого-нибудь убил, – я буду делать что-нибудь более социально приемлемое.
– В психологии это называется сублимацией.
– Наверное, я не знаю. Я не такой умный, как ты. Не забывай простукивать глину, чтобы из нее вышел воздух.
Катины руки были слабыми, ладони болезненно сводило от напряжения, но она старалась. Николай Степанович, закончив со своим куском, отошел подготовить гончарные круги. Он никогда не молчал (а когда все-таки молчал, остальные начинали бояться того, о чем он думает), вот и сейчас до Кати доносилось гудение его голоса:
– На всю оставшуюся жизнь нам хватит горя и печали. Где те, кого мы потеряли на всю оставшуюся жизнь?..
Катя решительно ничего не знала о своем крестном. Знала лишь, что он в срочниках отвоевал в Первой чеченской кампании, был ранен, а после вместе с Сергеем Анатольевичем как-то прибился к бандитам. Баба Маня обвиняла его в том, что Катя осталась без отца, и тот безропотно сносил все ее упреки. Сама же Катя думала, что не существует плохого влияния, есть только плохие люди, а если человек и попадает под «плохое влияние», то либо потому, что он слаб, либо потому, что в тайне ото всех уже носил в себе нечто дурное.
– Ну что у тебя? – дядя Коля вернулся с толстой проволокой в руках.
– Кажется, готово, – Катины руки гудели, как потревоженная гитарная струна.
– Давай проверим, – он дважды провел проволокой по Катиной глине и достал среднюю часть. Она была густого землистого цвета. – Молодец! Если бы плохо размяла и внутри остались бы пустоты, то могли бы пойти трещины в процессе сушки. Все, пошли лепить!