– Как ты это делаешь? – спросила Катя однажды, когда большинство уже покинуло раздевалку.
Лера, знакомая ей по хмурому взгляду, которым она отстраняла человечество, повернулась на ее голос и приветливо улыбнулась.
– Что именно?
– Ну это… Ты не можешь победить девчонок, но легко валишь пацанов.
Лера и правда обращалась с девочками предельно аккуратно, хоть те и не замечали. Со стороны могло показаться, будто она тормозит перед выпадом, давая им уйти, или специально подставляется, буквально предлагая схватить себя за отвороты и перебросить через спину. Многие девочки находили смешным то, что Лера, крупная и высокая деваха, так легко валится на пол. Казалось, что именно про таких, как она, говорили: «Чем больше шкаф, тем громче падает».
Лера фыркнула.
– Мне жалко девчонок.
– Жалко? Да они ж тебя месят, будь здоров! А как же дать сдачи?
– Мы ведь тренируемся, а не деремся, – возразила Лера. – Дзю-дзюцу это не для драки, а для души.
– Разве они над тобой не насмехаются? – не выдержала Катя.
– По-разному бывает.
Многие находили, что Лера, то ли по застенчивости, то ли по недалекости не умевшая понять ни шутки, ни сарказма, была крайне глупа, но не тупостью идиота, а тупостью клинической, вроде той, которая свойственна даунам. Ее заторможенная реакция, ее, казалось, противоречивые эмоции, не всегда доступная пониманию образность мышления и поражающая при этом простота и доброжелательность, вызывали в других отторжение. Но они не догадывались, что наибольшее отторжение вызывают они сами.
– И тебя все устраивает? – допытывалась Катя.
Лера вдруг стала серьезной. Она нахмурилась и долго смотрела на Катю. Кожухова подумала, что эта девочка определенно туповата, и хотела было уже извиниться и распрощаться с ней, как Лера вдруг рассмеялась.
– Так ты такая же, как я!
– В смысле?
– Хочешь, расскажу один секрет? – она огляделась, проверяя, остался ли кто в раздевалке. – Только это секрет!
– Давай.
– Я ненавижу этих девок.
Хоть голос Леры и отливал сталью, лицо ее было веселее прежнего, словно она рассказала не тайну, а смешную шутку. Катя ей не поверила, и Лера, заметив это, попыталась объяснить.
– То, что я не хочу с ними драться, – это не потому, что мне хочется сохранить их милым мордашкам товарный вид, а потому, что они мне не противники. Нет-нет, я знаю, как это звучит, и конечно среди них есть девчонки посильнее меня, но! Смотря на них, я не испытываю ничего, кроме сочувствия. Здесь они упиваются собственной самопровозглашенной силой, стараются доказать себе, какие они крутые, как близко они могут приблизиться к мужчине, но, выходя из этих стен, становятся либо алчущими самками, либо чем-то, отдаленно напоминающим мужчину, но даже слепой разглядит, что это женщина. Равноправие, к которому они стремятся и которое поощряют их родители, противоестественно.
– Но ведь и ты девушка.
Лера снисходительно улыбнулась, и лицо ее приняло выражение блаженства и всепрощения, которое, как Катя узнала впоследствии, оно принимало всегда, когда Лере приходилось иметь дело с людьми, которые ее не понимали, но упорно старались сделать вид, что поняли.
– Я – набор генов. Так уж вышло, что бесполыми не рождаются, но комбинация хромосом не определяет твое внутреннее «я», увы. Мне не близки ни теории о равноправии, ни феминизм, ни патриархат. Просто те, кто ведут себя, как женщины, не должны косить под мужчин. То же касается и мужчин.
– Это какая-то новая теория о сверхчеловеке?
Во взгляде Леры промелькнула искра, как если бы в глазах у нее отразилась падающая звезда, – это был восторг от того, что теперь ее понимали.
– Считай это неоницшеанством. А ты? Какая ты?
У Кати затрепетало сердце. Она почувствовала, что нашла человека, с которым ей хочется говорить.
***
На первое сентября из всей своей немногочисленной родни Катя хотела пригласить только дядю Колю – его бандитское лицо точно напугало бы всех в округе или же придало ей такой авторитет, что никто бы и не посмел в ее сторону слова лишнего сказать – но в августе он вдруг снова исчез. Катя никогда не спрашивала, залег ли он «на дно» или же «сел на нары», но временами она по нему очень тосковала, пусть по ее вечно скучающему, закрытому лицу этого было не угадать.
Утром первого сентября Катя сильно волновалась. Не один год прошел с тех пор, как она посещала школу, и, даже зная, что уж здесь-то все будет по-другому, она не могла отделаться от мысли, что по-другому быть не может. Катя не приехала за учебниками, – в последний момент она прикинулась больной, и поехал водитель Сергея Анатольевича – поэтому она не знала, как выглядит ее класс, и бродила на расстоянии нескольких метров от кишащей толпы. Родителей она попросила не ехать, хотя Вероника Кирилловна приехала из Европы на несколько дней только ради нее. Катя с отважностью канатоходца готовилась самостоятельно выйти к людям, и ей не нужна была страховка, иначе ее смелость потеряла бы всякое значение.