В толпе Катя заметила блестящую синюю табличку «10Б» и встала в метре позади незнакомых детей. Они не сразу ее заметили. Занятые болтовней, мальчишки и девчонки создавали какофонию звуков, в которой Катя могла вычленить только небольшие отрывки из разговоров:
– Мы с мамой и сестрой ездили на Бали летом. Представляете, там…
– Мы с отцом летали на парапланах в Альпах. Вид – шик!
– Отцу в командировке в Японии подарили церемониальное сакэ. Такая гадость!
– Наконец-то дом купили в Крыму. Мама предложила, чтобы я сама обустроила одну из комнат в качестве дизайнерского проекта для университета.
– Глянь, какие сережки! Alhambra, между прочим!
– Ой, там что, новенькая сзади?
– Где? Ой, злючая!
Несколько любопытных обернулись к Кате и приветливо улыбнулись. Она растерялась: хотела поднять руку, чтобы махнуть, но та как-то вмиг отяжелела, хотела улыбнуться в ответ, но лицо вдруг стало недвижимым. Ей повезло, что почти сразу заиграла музыка, и девочки отвернулись, хотя и внутри громких оркестровых раскатов слышались шепотки, цепочкой передающие весть о прибытии новенькой. Ребята оглядывались на нее, косились, но без издевки и затаенной злобы, а с живым интересом.
В классе Катя подождала, пока все рассядутся, и проскользнула на свободное место на третьем ряду. Помещение было просторным, но в самих классах было от силы двенадцать человек, поэтому парт было мало и все они были одиночными. Катя заняла последнюю в ряду. Классный руководитель не стала ее поднимать, чтобы представить ученикам, и Катя спокойно выдохнула. Немного успокоившись, она открыла крышку парты и, на всякий случай протерев ящик влажной салфеткой, сложила внутрь запас чистых тетрадей.
Первые несколько дней к ней приглядывались, но не настороженно, а все с тем же любопытством. Это были дети, у которых всегда все было хорошо, которые никогда никому ничего не доказывали, которых любили за то, какими они были, которых баловали родители потому, что редко видели и не знали других форм проявления любви, кроме как осыпать чадо деньгами. Люди, лишенные необходимости сражаться друг с другом, заранее расположены ко всем. Несмотря на то, что по большей части класс уже давно был сформирован, все же определенная подвижность состава, продиктованная свободным отношением родителей к учебе своих детей, не давала классу закостенеть в своих привязанностях и сформировать группировки, члены которой определяли бы других как чужаков.
Рядом с Катей никто не сидел. Девочка, занимавшая это место в прошлом году, переехала с мамой в Канаду и в качестве подарка к новому учебному году отправила классу и учителям ящик бутылок с кленовым сиропом, который с опозданием доставили где-то числа пятого. Катя решила не присоединяться к радости, какую в ребятах пробудило воспоминание о бывшей однокласснице, и ничего не брать. Никто не стал совать подарок ей в руки – не то чтобы здесь так уж сильно уважали чужие границы, скорее считали это делом вкуса: многие из новых одноклассников Кати сидели на каком-то специальном питании, полезном для кожи и желудка, некоторые чуть ли не в бубен стучали, чтобы привлечь внимание к своему отречению от животных продуктов ради экосистемы будущего, другие просто не ели сладкого – привычка, оставшаяся после многих лет в художественной гимнастике или бальных танцах. Их класс – как и параллельный – был причудливым макетом всевозможных западных течений: ни одно из них не было понято, зато каждый имел в уме убеждение, – так часто женщины, причисляющие себя к феминисткам, постулируют не равенство полов, а свое право быть содержанками.
На переменах между уроками Катю никто не трогал: те, кто в этом классе учился не первый год, не имели нужды знакомиться с новичками, те же, кто пришел вместе с Катей, подходить к ней не торопились – уж слишком тяжелый и недружелюбный у нее был взгляд. Хотя Кожухова и пыталась быть приветливой по мере сил, у нее не получалось: на все вопросы она отвечала односложно, вынуждая одноклассников спрашивать все больше и больше, и это быстро им надоедало. У них создалось впечатление, будто она специально избегает общения.