Не сказать, чтобы бабушка Димы была слишком набожной, но возраст наложился на болезнь, и это привело ее, как и многих, к Господу в поисках защиты. Теперь она ставила свечи, подавала на храм, заказывала молитвы и делала все то, о чем бы и не помыслила молодая комсомолка, какой она была когда-то давно. Для Димы же поход в собор был не столько паломничеством, сколько приключением, за успешное прохождение которого – то есть если ему не делали замечаний – ему покупали петушка на палочке, и он сгрызал его еще до возвращения домой.
Перекрестившись у входа в храм, бабушка брала Диму за руку, заводила внутрь и торопливым шагом шла через весь зал. Каждый раз мальчик бездумно перебирал ногами и, оглядываясь по сторонам, будто впервые видя низкие широкие своды и блеск золотых образов, позволял бабушке подвести себя к иконе Божьей матери. Он не понимал, зачем его сюда тащат, и все также бездумно смотрел на свечи, зажженные перед святым ликом. Удушливый запах тающего воска густыми волнами стекал с алтаря, горячее дыхание свечей пекло его лицо. Дима ждал момента, когда бабушка его отпустит, чтобы побродить по собору: поздороваться с теми иконами, которые ему нравились, заглянуть в серебряный гроб со святыми мощами, стоявший в углу, и, если повезет и монахи откроют хотя бы на мгновение по каким-то своим нуждам золотую дверь, мельком увидеть алтарную часть, закрытую для мирских. Но до тех пор он терпеливо ждал и, сам о том не догадываясь, впитывал в себя образ Богородицы.
Дима бы никогда не признался бабушке или кому бы то ни было в том, что темно-золотой лик Богородицы не казался ему красивым. Маленький подбородок, вытянутое лицо со смазанными чертами, которое, тем не менее, единственное во всей иконе приковывало взгляд, большие глаза, хранившие в своем выражении мягкость, тоску и нежность, и длинный узкий нос, похожий на вилку с двумя зубцами, – все это было далеко от рафаэлевской Мадонны, красота которой сияет, как жемчужина, и оттого всем понятна. Но все же привычка вернее всего другого рождает любовь, и Дима, не единожды появлявшийся у этого облика, привязался к нему настолько, что ему даже было стыдно за свои мысли, как если бы Святая дева могла прочесть их со своего холста. Теперь, когда бабушка ставила его перед собой и одними губами читала молитву, мальчик не вертелся и не смотрел по сторонам, он приходил к Ней, как приходил в гости к подругам бабушки, чувствуя радость от того, что здесь его принимают и любят.
Дима никогда ничего не просил у святых икон. У него не было сокровенного желания, да и странно было бы иметь таковое в его возрасте. Возможно, он даже не догадывался о том, что в церковь приходят в основном за тем, чтобы чего-то просить, поэтому он бы очень удивился, узнав, что, ставя его у иконы, бабушка вся обращается в одно искреннее и болезненное желание. «Сохрани его, – молила она, сильно жмурясь от жгущих глаза слез. – Не за себя прошу и никогда за себя не просила. Его одного сбереги». Всякий раз, почувствовав, как руки бабушки соскальзывают с его плеч, Дима уходил бродить по залу, который казался ему в ту пору целым замком, осторожно лавируя между монахами и прихожанами. По той же самой привычке, что открывала ему тайную красоту русских икон, ему стал нравиться запах ладана и то, какое здесь все было светлое, возвышенное, бело-голубое. Засмотревшись на некоторые иконы, среди которых уже без труда угадывал Христа и некоторых апостолов, он неосознанно пытался повторить их жесты или выражения лиц, печальных и задумчивых, что всегда очень умиляло бабушку. Порой, глубоко расчувствовавшись после молитвы и выхватывая влажными глазами фигурку Димы на фоне светлого убранства, она видела его в монашеской рясе под защитой православной церкви. Однако стоило мальчику заметить, что бабушка отвернулась от иконы, лицо его теряло спокойствие и преображалось улыбкой, и она уже не могла представить, что кто-то заберет у нее это дитя.
Выйдя из собора, Дима тащил бабушку к озеру за монастырем. Они находили свое любимое местечко, и мальчик садился у берега и долго смотрел на воду как-то особенно вдумчиво и восхищенно. Он еще не умел выразить своего сердца, но то, что он ощущал, смотря на широкое раздолье природы с необыкновенным, кружащим голову и опьяняющим чувством высоты, которое он сохранял, выйдя из собора, было свободой. Дима не знал в те годы, что он несвободен: его не обременяли детские горести, не знал он и принуждения, и вторящего ему несчастья, всегда все делал по своей воле, и не было ничего, что ему было бы в тягость. Но чувство чего-то высокого, и великого, и тяжелого, того, что не вынести ни одному человеку, что полнит сердце любовью, жизнью и непреходящим восторгом, он познавал только здесь, и, валяясь на траве, щурясь, но все же не закрывая глаз, он чувствовал, что бело-голубые стены и высокое горние небо, блеск солнца и золото икон – все это одно и то же.