К середине осени бабушка оклемалась окончательно, но болезнь продолжала накатывать волнами. Она могла быть бодрой и свежей в один день и лежать ничком, не в силах пошевелиться, в другой. Иногда в ночи, слушая ее тяжелое дыхание, Дима представлял, какого будет однажды потерять ее, – не иметь возможности прикоснуться к ее холодным щекам, не видеть ее улыбки, прижимающей носогубную складку к щекам, не слышать ее голоса, имеющего свойство дарить ему спокойный сон, не находить вокруг ее вещей. В такие моменты ему становилось особенно горько, и Дима пробирался к ней в постель, прижимая ее голову к своей мальчишеской груди. Возможно, он так сильно любил ее еще и потому, что скорее чувствовал, чем знал: она – последнее, что разделяло его и их.
Вернув устойчивость ногам, бабушка немало времени посвятила тому, чтобы Дима как можно меньше бывал дома, тогда как ему хотелось наоборот подольше оставаться с ней. В первом классе бабушка отдала его на плавание, в третьем учитель физкультуры пригласил Диму в команду по баскетболу, и, так как он хорошо успевал на занятиях и учителя его хвалили, бабушка разрешила ему ходить в обе секции и сама приносила сумки для тренировок, сама уносила домой его школьный рюкзак. Когда у нее было хорошее настроение и позволяла погода, они вместе пешком добирались от школьного спортивного зала до бассейна, и она ждала его до позднего вечера, чтобы вместе пойти домой.
Дима не заметил момента, когда ее состояние ухудшилось: бабушка ловко это прятала под старой, просроченной косметикой и улыбкой, которая всегда дрожала то ли от усилий, то ли от большой радости. В один из дней она просто не пришла забрать его рюкзак, а вернувшись домой, Дима узнал, что бабушка снова в больнице.
Она вернулась домой через месяц, но теперь почти всегда лежала. Время от времени ее заходила проведать соседка, баба Нюра, она же с внимательностью соцработника следила за тем, что происходит в доме. Она знала эту квартиру, быстро угадывала любую пропажу и не стеснялась задавать вопросы, на которые мама Димы не всегда знала, что ответить. Пока бабушка еще была жива, вещей пропадало немного: что-то из сервиза, какие-то пластинки, книги, вышивка. Все это была мелочь, но мелочь, как позже узнал Дима, дорогостоящая. Тогда, да и, пожалуй, никогда в жизни, он не умел оценить ни тонкого хрусталя, ни редкие собрания сочинений, которые его дед возил из-за границы, пока еще был жив, и не понимал, почему взрослые ссорятся из-за такой ерунды.
Машины своей у них не было, но она была у сына бабы Нюры, и именно он возил бабушку на анализы и процедуры (она до последнего отказывалась покидать квартиру, даже если в больнице ей было бы легче). В конце концов, он однажды приехал без бабушки – той стало плохо, и ее увезли в реанимацию. Дима не знал, что такое реанимация, и воспринял эту новость, как очередное известие о том, что некоторое время бабушка проведет в больнице. Про себя он думал, что так даже лучше: она будет под присмотром врачей, значит, будет здорова. Бабушки не было неделю, две. Для Димы это время пронеслось очень быстро, и когда он думал о бабушке, то успокаивал себя тем, как вели себя его родители, которые, казалось, вообще о ней не вспоминают. Пока баба Нюра не уехала с внуками на море, они несколько раз навещали бабушку. Та храбрилась перед Димой, переживая боль, которую ей ежеминутно причиняла болезнь и капельница, с мучительной улыбкой, которую он уже не умел отличить от настоящей, настолько привычной она была для ее лица. Он хвастался первыми своими успехами, показывал медали с соревнований, рассказывал, как его расхваливали тренера, но когда он закончил начальную школу, порадоваться его табелю было больше некому. Бабушка умерла. С тех пор их квартира – мирная обитель вкусных запахов, монотонных голосов и света – перестала быть для него домом.
Дима всегда находил удивительным то, что не помнил имени бабушки. Он не мог его вычленить из своих воспоминаний, из имени отца. Так странно, что имя женщины, которая тебя родила, не находит отражения в твоем собственном. Валерий Степанович, Станислав Игоревич, Дмитрий Федорович – а как звали их матерей? Какие у них были фамилии до замужества? Ни один их документ об этом не расскажет, и после смерти у них всегда остается три вещи: фамилия мужа, которая сопровождала их всю жизнь и продолжает светиться даже с надгробья, имя отца, от которого они бы не смогли избавиться, даже пожелав этого, и свое собственное, немое, общественное, ничье.