И все же клеймо «неблагополучная семья» прицепилось к нему, однако совсем по другой причине.
С переходом в шестой класс Дима стал много и часто драться. Не было особых причин, это был этап взросления. Тогда все мальчишки ходили в синяках и ссадинах, и носили их с мрачной гордостью, а порой даже хвастались друг перед другом тем, как сильно им досталось. Дима был сильнее всех своих ровесников: он был выше, крепче, внимательнее. Побои, которые он терпел, научили его предугадывать удар по замаху. В каждой драке он думал о своем отце: как сворачивает ему нос на бок, как выбивает челюсть, как ставит подсечку и бьет, бьет, бьет до кровавых соплей и рвоты. В какой-то момент школьники просто перестали с ним общаться: Дима не умел сдерживать себя, забывал, что все их драки – это только игра, и несколько ребят из-за него уже побывали в больнице, по мелочи, но все-таки. Выгнать его, конечно же, не могли. Он пошел в школу по месту жительства и, поскольку родители встречаться с классным руководителем и директором отказывались (после каждого такого звонка, Диму снова избивали), все, что им оставалось делать, – это говорить с ним, упрашивать, умолять. Школьный психолог существовал как будто бы исключительно для него, но Дима никогда ни на что ему не жаловался, а тот и не настаивал. Монотонно, словно борясь со сном, он говорил Диме, что драться нехорошо, спрашивал, что его заставляет кидаться на других мальчишек (хотя они, сбиваясь в группы, сами к нему лезли), давал какие-то советы по управлению гневом из разряда «посчитай до десяти и тогда отпустит», и под конец таких сеансов Дима уже не был уверен, что сможет удержаться и не ударить психолога.
– Знаете, Дима, – говорил этот лысоватый мужчина с глазами выразительными, как у дохлой рыбы, – вы излишне эмоциональны. Ведь можно решать споры не только кулаками. Ну посмотрите же на себя, весь в синяках и ссадинах! Да и одежда на вас местами драная. Неужели вам приятно выглядеть, как оборванец? Уверен, ваша мама за вас сильно переживает. Сделайте приятное и ей, и мне – прекращайте драться.
Диме стало стыдно, но не потому, что его отчитывали, а потому, что назвали оборванцем. Он думал, что достаточно зашить дырку, чтобы ее перестали замечать, однако оказалось, что, даже зашитые, его прорехи продолжают привлекать внимание людей, возможно даже больше рукавов и штанин, которые были ему уже коротковаты.
– Вовсе не я виноват, что выгляжу, как оборванец, и хожу в синяках, – хмурился он.
– А кто же? – как-то гаденько посмеивался психолог. – Я вам расскажу одну вещь, очень мудрую вещь, которая, если вы ее поймете, поможет вам изменить жизнь: во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами.
Дима не стал размышлять над словами человека, который ему не нравился, и вбил себе в голову только одно: «Они думают, что во всем виноват я». Ему было обидно, и эта обида жгла его, как раскаленный прут каждый раз, когда сбивавшиеся в кучки ребята задирали его и когда на нем срывался отец из-за выговоров на работе. Порой Дима пытался как-то отделаться от этих слов, ища поддержки среди учителей, но в том, с каким пренебрежением и даже злостью они смотрели, он безошибочно угадывал враждебность. Они, навесившие на него ярлык хулигана, относившиеся с подозрением ко всем его словам и иногда как будто бы боявшиеся оставлять с ним наедине свои вещи, тоже винили его во всем, что с ним происходило.
Но даже если Диме было больно, даже если он чувствовал себя глубоко несчастным от того, что ему не к кому было обратиться за помощью, он не пытался измениться. Снова и снова влезал он в драки. Они одни отрезвляли его, сбивая с плеч дух пугливой настороженности, и латали его уязвленную от отцовских побоев гордость. Драки были доказательством того, что он тоже сильный, что он не всегда будет находиться под чьим-то гнетом, что никто не посмеет его обидеть. Ему негде было искать защиты, и он искал ее в себе.
Причин для того, чтобы человек вырос «плохим» или же «подпорченным», существует великое множество, и избыток доброты и заботы портит ребенка так же, как их недостаток, однако что же делает человека хорошим? Правда в том, что все люди испорчены, – неоднородность их личности тому доказательство. Человек не может быть добр без того, чтобы быть наивным, как не может он быть щедрым без того, чтобы быть расчетливым (иначе он ничего не скопит), и мудрым без того, чтобы на каком-то этапе жизни не прослыть дураком. Жизнь – это преодоление, процесс постоянного накопления и трат, и люди злы уже потому, что баланс между накопленным и потраченным непостоянен, потому, что и сами люди неодинаковы.