Димины накопления лежали в валюте, столь же нестабильной, как индонезийская рупия. Это были его нерастраченные чувства. Нежность, доброта, печаль и радость – они продолжали накапливаться, даже когда их источник и единственный потребитель умер, и постепенно начинали давить на его маленькое детское сердце. Но Дима терпел эту боль. Ни один человек на свете не был достоин того, чтобы быть осененным водопадом этих теплых, искрящихся чувств. А тем временем к ним примешивались и другие: злость, досада, отвращение, страх и горе. Груз его сердца был невыносим. Всего в нем становилось так много, что временами Дима забивался в угол комнаты и беззвучно плакал, смотря на дверь и умоляя ее оставаться закрытой. Он чувствовал себя уставшим и измотанным и в душе молил лишь об одном – о человеке, который будет достоин того, чтобы узнать его.
А тем временем прошел год, другой. Дима менялся и что-то для себя понимал. Драки становились серьезнее. За младших братьев приходили мстить старшие, и его снова били. Один на один Дима еще как-то ухитрялся справляться, но они, здоровые шестнадцатилетние бугаи, нападали на него по два-три человека и избивали, пока их ноги не уставали, а Дима, откашливаясь кровью, шел домой, где закрывался в ванной вместе с аптечкой. Одним из таких недовольных братьев был Терехов. Вернее, не таким, совершенно не таким. Узнав, что его младший брат вывихнул запястье в драке с местным хулиганом (которого тот из чувства досады и обиды обрисовал, как самого настоящего черта), Петя захотел с ним поговорить. Разговора не получилось. Дима огрызался, злился, грубил, будто специально выводя Петю из себя, но тот все не сдавался. В конце концов, это стало делом принципа, и Терехов вытряс у классной руководительницы адрес Димы. Впрочем, требовать долго не пришлось, та сделала бы что угодно, лишь бы разобраться со школьным хулиганом.
Это был неплохой спальный район недалеко от школы, Пете даже не пришлось туда ехать, он дошел пешком. Домофон у подъезда не работал. Он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Петя был весь на нервах и не услышал характерного щелчка замка, когда из-за приоткрывшейся щели выглянула бледная изможденная женщина. На секунду Петя подумал, что ошибся дверью, и хотел уже извиниться, когда из глубины квартиры послышался пьяный окрик:
– Это мелкий ублюдок?
Женщина вскинула на него глаза, будто чего-то ожидая.
– Простите, – через силу сказал Петя, с брезгливой неприязнью смотря на женщину, а сквозь нее дальше в ободранный, как дворовая кошка, коридор. – Ошибся квартирой.
Она закрыла дверь, так ничего и не сказав.
То, что мы испорчены, не значит, что мы всегда эгоисты. Иногда мы угадываем происходящее только потому, что вольны представлять худшее. Хорошие люди – те из нас, кто всегда проявляет терпение к ближнему, – интуитивно хотят верить, что не существует плохих людей, существуют лишь обстоятельства, на которые они не в силах повлиять. Они ждут момента, чтобы оправдать жестокость, подлость и низость какими-то условиями извне, которые позволили бы не злиться, а проявить сочувствие непростой судьбе злодеев и конченых мразей. Петя был именно таким: по природе мягкий, но не рыхлый, добрый, но не жалостливый, щедрый, но не податливый, он смотрел на мир, не утопая в его бедствиях и катаклизмах, но любя его и людей в нем, и когда он мог сделать что-то для ближнего, он всегда это делал.
Едва захлопнулась дверь, отрезав Петю от жизни по ту сторону, на площадку из своей квартиры выглянула старушка.
– Молодой человек, – позвала она. – Вы из-за Димы?
Петя не знал, что ответить, тогда она, будто прочитав по его лицу, принялась уговаривать:
– Он очень хороший мальчик. Очень добрый, очень отзывчивый! Но семья у него плохая. Вы его не обижайте, я вас прошу!
– Что значит «плохая семья»? – отрешенно спросил Петя. Как люди, выросшие в довольствии, знают о существовании голода, не зная его ужаса, а, сталкиваясь с ним в лице нищего, впадают в ступор, так и он, выросший в любви, не знал, состояния иного, и даже боялся его.
– Да уж разве вы не видели сами?
Петя видел. Сквозь небольшой проем, сквозь который на него смотрела та женщина, он увидел бедность, пьянство и беспомощность.
– Почему вы не обратитесь в органы опеки? Раз уж вы это наблюдаете ежедневно.
– Так ведь заберут его, и что будет? Вы думаете, к нему в детском доме лучше будут относиться? – спрашивала старушка, и в ее голове Петя услышал как будто бы надежду, что он ее переубедит, но Терехов не стал. Его мир был макетом идеального государства, где труд оправдывал амбиции, законодательная система работала с точностью швейцарских часов, а детские дома укрывали сирот и беззащитных детей от домашнего насилия и жестокости. Но, не имея доказательств, Петя всегда знал, что это его впечатление – мираж.