– Я сломаю его.
Ему было уже четырнадцать лет, он был крепким и сильным. Не таким сильным, чтобы дать отпор отцу, но достаточно сильным, чтобы не давать себя в обиду никому другому, даже матери. В нем не было сочувствия ее доле. Дима ее ненавидел, и его угроза не была пустой.
Она пожаловалась отцу, и тот снова его избил. Дима не сопротивлялся. Он хорошо помнил тот единственный раз, когда больше по наитию, чем по желанию, ударил отца в ответ. После этого его впервые били кастетом. На следующий день он едва смог доползти до школы, где ему вызвали скорую. В больнице угрожали позвонить в милицию, но классный руководитель, сопровождавшая Диму, убедила врачей, что мальчик ввязался в уличную драку и сам виноват. Они снова и снова повторяли, что он виноват, и даже медсестры смотрели на него косо, но в чем конкретно его вина, никто не смог бы сказать. Когда его выписали, всего перебинтованного и загипсованного, Дима не знал, куда податься. Он чувствовал себя дурно и не хотел возвращаться домой. Петя, проявлявший к нему внимания куда больше, чем родители и даже баба Нюра, разрешил пожить у них. Игорю они сказали, что родители Димы уехали и не могут за ним присматривать. Эта ситуация была мальчику знакома, и он расспрашивать не стал. Когда сняли гипс, Дима вернулся домой. Ни отца, ни мать не волновало его долгое отсутствие: он был свободен приходить и уходить, когда ему вздумается, и только когда отец искал повода к нему придраться, ему вменяли то, что он не помогает матери по дому и пропадает черт знает где. Вот и теперь, стоило ему оказаться на пороге их лачуги, отец, более трезвый, чем обычно, решил отчитать Диму.
– Мать, пойти сюда! – громко позвал он (отцу всегда хотелось, чтобы жена присутствовала при том, как он ее выгораживает; уничижение сына было единственной лаской, которую она получала). Когда женщина зашла в гостиную, откуда был вынесен почти весь гарнитур, не говоря уже о старом хрустале, он привлек ее к себе и стал наглаживать по голове, будто верного пса. – Вот, взгляни на нее! Она работает, пока ты где-то херней маешься. Не стыдно? Когда ты в последний раз помогал по дому?
«А ты когда помогал ей в последний раз?» – мысленно спросил Дима, не тронутый ни единым словом.
– Что-то не припомню тебя на кухне в последнее время!
«Конечно, ты ведь меня избил чуть ли не до смерти».
– Как собственные родители выглядят, поди, забыл!
«Я только о том одном и мечтаю, но избавиться от вас все не выходит!»
Дима смотрел на мать, не отводя взгляда, и в нем поднималась жгучая волна омерзения, сдерживаемая лишь тем, что его сросшиеся кости по-прежнему ныли. Эта женщина, не имевшая в себе ни духовного стержня, ни физических сил, смущалась, как девочка, когда пьяный муж рассыпался в похвалах ее трудолюбию, хотя от этих похвал и несло гнилью за километр, ведь по сути это была не ласка, а ругань. Дима никогда не винил в происходящем отца, – мать говорила, что он болен, и Дима со временем этому поверил – но он ненавидел свою мать. Озабоченная тем, чтобы найти оправдания для мужа, она по своей недалекости не занялась тем, чтобы найти оправдания для себя. Как пиявка, она питалась кровью сына, жалуясь на Диму мужу и зная, что его изобьют. Возможно, она боялась, что если муж не будет бить Диму, то он начнет бить ее. Она была жалкой. По жизни она извивалась, как та же скользкая пиявка, жадно хватающая ртом пустой воздух.
«Наступит день, когда ты будешь есть только ил», – со злостью думал Дима.
– Иди, подумай над своим поведением, – скомандовал отец. – Из дома не выйдешь два дня… Нет, десять!
Дима знал, что это запрет несерьезный. В своем неистовом алкоголизме отец забывал свои угрозы и наказания, но почему-то именно в этот раз в Диме поднялась такая волна негодования и страха, что на мгновение показалось, что он вот-вот задохнется. Перед его глазами вдруг всплыла семейная фотография в квартире Тереховых, стоявшая прислоненной к стенке на компьютерном столе. Пара приятных, опрятных людей, мужчина держит на руках маленького щекастого ребенка, женщина положила острый подбородок на голову старшего сына. Улыбки казались Диме наигранными, но спокойствие, излучаемое их лицами, не было поддельным. Воображение Димы сыграло с ним злую шутку, подставив вместо двух мальчиков его самого, словно показывая, какую семью он мог бы иметь. Ему почудилось, что на его плечи ложатся теплые уверенные прикосновения этих людей, обещающие ему защиту и будущее, полное света и радости. Сердце его сжалось от тоски по этим никогда не существовавшим родителям. Даже спустя годы что-то в Диме отказывалось примириться с такой жизнью, отвергая людей, носивших его имя в паспорте на 17-ой странице.