Дима был своего рода Питером Пэном. Он никогда не хотел взрослеть, даже если это обещало избавить его от родителей, и был готов всю свою жизнь провести в пределах футбольной коробки, которая зимой становилась хоккейной, а по запросу могла становиться и баскетбольной площадкой. Но, связавшись с этой девчонкой, Дима вдруг почувствовал быстрее, чем понял, что детство закончилось. Она требовала от него поцелуев, объятий, внимания, с каким-то томным выражением, оттенки которого он распознавал в ее лице и голосе, шептала пошлые обещания, на которые он не знал, как ответить, потому что с той ночи не помнил даже, понравился ему секс или нет. В конце концов, он ее бросил (она назвала это как-то так, хотя Дима даже не знал, что они встречались). Дальнейшие события разворачивались слишком быстро. Однажды вечером Дима пришел домой после смены (он подрабатывал грузчиком то там, то здесь, потому что с побитым лицом его отказывались принимать на другую работу), чувствуя себя измотанным и сонным, но не успел он разуться, как на него налетел отец и какой-то еще человек, которого Дима принял за его собутыльника. В себя он пришел только в больнице. Рядом на кушетке лежала баба Нюра из соседней квартиры. Именно она вызвала скорую помощь и милицию, когда увидела, как Диму выволакивают из квартиры. От милиционеров он узнал, что отец той девочки (это его Дима принял за собутыльника) обвинил его в изнасиловании дочери.
«Кто кого еще изнасиловал!», – возмутился про себя Дима.
– А у вас заявление есть? – сухо спросил Петя. В очередной раз позвонив Диме спросить, как у того дела, и узнав, что он лежит в больнице не столько потому, что Дима решил ему пожаловаться, сколько потому, что в этот момент медсестра отобрала телефон, он приходил в палату раз в два-три дня и приносил какие-то нарезки, фрукты и тушеное мясо.
– Да нет, – пожал плечами сержант. – Мы ж дело на него не завели, но если появится – то придется.
– Прежде чем приходить сюда, лучше бы с самой девочкой поговорили, – резко ответил Петя на правах опекуна, за которого его здесь принимали. – Хотя мне кажется, что там и до заявления не дойдет.
До заявления и правда не дошло. Вернее, отец девочки написал заявление прямо в участке, через несколько дней, как его задержали, но позже она сама призналась, что наврала матери, и заявление пришлось забрать. А вот срок за избиение несовершеннолетнего мужчина все же получил. Ровно как и отец Димы, хотя эта новость не принесла мальчику удовлетворения, как не приносят удовлетворения извинения людей, которые долгое время ломали вам жизнь.
Отец мог попасть за решетку куда раньше, если бы Дима рассказал обо всем еще тогда, когда его избили кастетом, но он так боялся, что ему не поверят (ведь это он во всем виноват, вины других здесь нет и быть не может), что решил ничего не говорить и молча сносил хмурые осуждающие взгляды. Теперь же, когда в дело вмешались сотрудники милиции, принявшиеся раскручивать плотный клубок злобы, которую он хранил про себя, Дима безучастным голосом рассказывал правду о своей жизни: о том, как его привязывали к батарее, как лишали еды, как били, чем придется. Он не мог солгать хотя бы потому, что лекарства, которыми его обкалывали, давили на мозг, заглушая даже собственные мысли.
Димин рассказ, обретавший детали лишь тогда, когда на них настаивали следователи, а в остальном сухой и, нужно сказать, довольно тривиальный, все же поразил милиционеров и медперсонал, по долгу службы видевших в жизни много ужасного. Но поразительным был не столько рассказ, сколько толстая амбулаторная карта, в которой прописывали все его травмы, – растяжения, переломы, вывихи, воспаления, ушибы – годами считавшиеся виной его вздорного характера. Она каждой страницей кричала: «Вы все видели и всему потакали!» Позже, когда один из хирургов, знавших Диму еще с тех времен, когда его приводила бабушка, в конце рабочего дня листал эту злополучную карту, он не мог поверить, что оказался таким слепым. Плеснув немного коньяка в кружку из-под чая, он вдруг вспомнил, как лет десять назад Дима сидел вот на этой самой кушетке в углу и шмыгал носом, медсестра обрабатывала ссадины на коленях, а он сам уговаривал женщину в возрасте, что у ее мальчика не может развиться сепсис только от того, что он разбил колени, упав с велосипеда.
Современное общество, не желающее мириться с тем, что по отдельности все его члены стремятся к вымиранию, – это огромный механизм, настроенный, чтобы выращивать – увы, вовсе не воспитывать, – детей. Отсюда все то, что мы называем вежливостью, – например, правила поведения в общественном транспорте, предписывающие уступать места беременным и пассажирам с детьми – отсюда же и строгие законы в отношении преступлений против детей (хотя тяжкий вред здоровью и сексуальное насилие переносить одинаково тяжело в любом возрасте) и навязанные ценности. И неизменно, когда общество, такое большое, могучее, всевидящее и полновластное, сталкивается с тем, что его всеохватность инкубатора упустила жизнь хотя бы одного ребенка, оно начинает горевать, пусть и недолго.