Для Пети откровения, которые он услышал в палате Димы, были настоящим ударом. Он, как и многие, имел ошибочную уверенность в том, что именно он обладает способностью смотреть на вещи и оценивать события объективно. Но суждения всегда ошибочны: никто не может до конца испить из чаши другого, и даже самые близкие люди, не зная наших чувств, не испытав их ошеломляющей мощи, знают о наших горестях не так уж много. Петя же никогда не видел полностью даже внешней оболочки жизни Димы: чего он лишился и что приобрел взамен. Увидев сквозь щель двери бедность и алкоголизм, он думал, что ими все и ограничивается, а постоянные синяки на Диме – это его поразительное умение ввязываться в драки, о котором так много рассказывал его младший брат, и Дима ничего не делал для того, чтобы его переубедить. Но как бы Петя поступил, узнай он обо всем раньше? Человека невозможно спасти от семьи.
Когда Диме стало лучше, «то ли Лена, то ли Женя» несколько раз приходила к нему в больницу, но при виде ее лица, перекошенного не столько сочувствием, сколько зарождающейся надеждой, Дима начинал до того сильно злиться, что у него случались приступы тошноты и сильной головной боли. Петя попросил ее больше не появляться.
Дима быстро шел на поправку, – кости срастались будто по привычке, сотрясение мозга вылечили и того быстрее, – и уже скоро его постоянными гостями стали социальные работники и милиция, от которых тоже болела голова и тошнило, но от которых нельзя было избавиться также просто.
Появление социальных работников Дима воспринял особенно болезненно. Прежде на всякую жалобу его мать отвечала угрозой отправить его в детдом, и Дима думал, что если и есть место хуже их квартиры, то это, должно быть, детский дом. На приставленного к нему социального работника – женщину средних лет, которая, стараясь ему понравиться, лишь сильнее его отталкивала – он смотрел с опаской. Уже то, что она бывала в его доме, говорила с его матерью и по-прежнему ни словом не заикнулась о переезде в детдом, заставляло Диму нервничать. Это означало, что он отправится домой, и даже если детского дома он боялся, при мысли о том, что он вернется обратно, на глаза набегали злые слезы.
Дима никогда с ней не разговаривал, поэтому, когда он в один из ее визитов решился задать долго мучавший его вопрос, социальный работник с охотой ответила:
– Что ждет тебя дальше? Только хорошее! Вернешься к маме и будете жить вдвоем без этого изверга.
– Вернусь?.. Вы не отправите меня в детдом?
Женщина отмахнулась.
– Конечно нет! Условия содержания признаны комиссией удовлетворительными, а лишать твою мать родительских прав у нас нет никаких оснований. Ну как, ты счастлив?
– Нет.
Он лежал в больнице ровно столько, сколько было нужно, чтобы кости срослись. После того, как врач сказал, что на следующей неделе его выпишут, Дима сбежал. Ему было некуда идти, и, промучившись в спорах с самим собой до самого вечера, он вновь пристал к единственной тихой гавани, которую знал.
***
Дима прятался у Пети на съемной квартире несколько лет. К тому моменту, как он туда перебрался, Игорь уже переехал к родителям, как и говорил. Петя остался в их городе – ему предложили работу, и он не решился переезжать в Москву, жиревшую на специалистах во всех областях. Квартиру с благословления Пети родители продали и расстались с городом навсегда.
Диму подали в розыск, но искали как-то вяленько. Пару раз вызывали Петю в участок, разок приезжали сами, но Петя не пустил их дальше порога, ссылаясь на какой-то закон о частной собственности, – на том все и закончилось. Диме опасно было выходить на улицу, соответственно работать и ходить в школу он тоже не мог. Однако он не был ни дураком, ни бездельником, что бы его аттестат ни говорил.
– Петь, че делаешь? – спросил Дима, брезгливо морщась от запаха сигарет.
– А, мелкий! – Петя затушил окурок, будто это как-то могло скрыть кумар, стоявший в его комнате. – Да тут программа не сходится. Вот видишь, я нажимаю старт, а она ошибку выдает. Уже битый час ниче не клеится.