Дима бросил взгляд на компьютер, где на черном фоне вились белые бисерные буквы.
– Ты бы шрифт что ли увеличил. У тебя глаза уже красные.
– Заботишься обо мне? – Петя откинулся на спинку и улыбнулся. – Как мило.
Дима фыркнул. Он не считал заботой то, что время от времени был внимателен к Терехову. Он отплачивал долг перед ним, как мог: готовил, убирал, следил за тем, чтобы Петя функционировал, – все это относилось скорее к его собственному обеспечению, чем к заботе о Пете. Во всяком случае, Дима так думал, не желая признавать, до чего сильно успел привязаться к нему. Ему было плохо знакомо чувство привязанности, рождавшееся из благодарности, широко известной своей скоротечностью.
– Может, я посижу? – предложил Дима.
– Ну давай, – Петя встал из-за стола и потянулся. – А я пойду телек гляну. Кто там у нас президент новый?
– Прохоров, – не моргнув глазом, ответил Дима.
– Че, серьезно?!
Дима неопределенно пожал плечами и сел за компьютер. Он жил у Пети уже полгода и за это время немного поднаторел в том, чтобы считывать его коды. Первое время, чтобы содержать их обоих, Петя, найдя дополнительную работу где-то на сайтах рунета, по приходе домой садился снова за компьютер. Это обеспечивало им дополнительные средства, но гробило Терехова: он стал курить в разы больше, чем прежде, легко простужался и почти всю зиму ходил с хлюпающим носом. Тогда Дима набился ему в помощники. Учителем Петя был не лучшим, но со времен университета у него осталось много тетрадей и методичек из доплитературы (во многом именно поэтому знания у Димы были хаотичны: он мог знать такие детали, о которых не помнили серьезные специалисты, и при этом иметь большие пробелы в базе).
– Ты меня обманул! – крикнул Петя из соседней комнаты.
– Только дурак на это повелся бы!
Петя заглянул в комнату с чашкой.
– Ну че там?
– Двоеточие ебучее пропустил в 23-й строке.
– Минус приставка.
– Блядь.
– Две приставки.
– Забирай «про» и «на».
– Заберу X и box.
Петя взял на себя роль воспитателя. Не сказать, чтобы он сам не ругался, но Диме запрещал. Это был запрет из разряда «до восемнадцати», куда входило: не пить, не курить, баб не водить, матом не ругаться. Сам Петя этих правил не придерживался, и время от времени приводил кого-нибудь легкодоступного. Он сбрасывал сообщение на простенькую Димину Nokia, и тот закрывался в своей комнате, создавая видимость того, что в квартире больше никого нет, а выползал только тогда, когда женщина уходила (на ночь Петя никогда никому не позволял остаться, боясь чем-то ущемить Диму). Они никогда не обсуждали между собой этот аспект их совместной жизни: Пете, наверное, было неловко, а Дима к этому определенно не стремился.
Единственное, что Дима однажды все-таки спросил, было:
– У тебя есть девушка?
Он был неуверен, что Петя приводил разных женщин (те, кого он видел, казались ему одинаковыми).
– Неа. Слишком муторно.
Петя не стал объяснять, что он имел в виду, и Дима понял это по-своему.
Дима не ненавидел женщин. Но то, что его мать раболепно потакала всем желаниям его отца и приносила сына в жертву каждый раз, когда своим нюхом охотничьей собаки ощущала сжатое в воздухе напряжение, сильно сдвинуло его вектор понимания жизни. Он жил с женщиной, своим страдальческим выражением лица похожей на Богородицу, и даже в терпении, с которым она наблюдала за тем, как его избивают, проскальзывало что-то нерукотворное; он безропотно сносил жестокость со стороны мужчины, чья разнузданность и алкоголизм сделали его тираном. Сюжет, по которому шла жизнь Димы, не был исключительным: по немногим каналам, которые показывал старенький телевизор, лишь чудом сохранившийся в их квартире, из раза в раз крутили похожие истории. Дима начал думать, что мир такой и есть, – жестокий, порочный, потребительский – и то, как легко Петя цеплял женщин на одну ночь, не разуверяло его.
– Почему ты трахаешься со всеми подряд? – спросил как-то Дима. Он долго вынашивал этот вопрос и осмелился задать его лишь к семнадцати годам.
Петя, имевший два места дислокации в квартире: либо перед телевизором, либо за компьютером, и, не изменяя этому правилу, сидевший на диване, поперхнулся от неожиданности и едва не выронил стакан из рук, хотя он-то считал, что привык к Диминой прямолинейности.
– А ты за словом в карман не полезешь, да, малой? – посмеиваясь, спросил он.
– Не делай вид, что это для тебя открытие. Так что? Почему?
– Это сложно объяснить. Пожалуй, даже я сам не особенно понимаю.