Петя мог бы сказать тривиальное: «Мне так удобно», и Дима бы больше никогда не спросил, но он чувствовал за этим вопросом куда больше смысла, чем тот в него вкладывал. Терехов отключил звук телевизора, оставив его мерцать быстро сменяющимися кадрами рекламы, и повернулся к Диме, подыскивая правильные слова.
С этим ребенком всегда было непросто говорить. С детских лет у Димы были пугающе серьезные глаза, – такие, которые, казалось, видят тебя насквозь, – и Петя старался быть предельно честным, отвечая на его вопросы, зная, что о многих вещах никто другой ему не расскажет. Однако его косноязычие, в той или иной степени присущее всем, кто не читал ничего, кроме технической литературы, оказывало ему плохую услугу: Петя плохо разбирался в людях и в себе самом, а потому и мысли свои выразить правильно не умел, и постоянно ощущал, будто сказанное им было не до конца правдой, и не достигало Димы – так неверно записанный код никогда не запустит алгоритма, отделяющего зерна от плевел.
– Думаю, это потому, что я пока еще не готов к серьезным отношениям, – Петя дернул плечом, как делал всегда, когда чувствовал себя смущенным. – Ну там, знаешь, семья, дети, подгузники. Я для себя-то не жил никогда, всегда в семье, всегда для семьи, а для меня – ничего, я ведь старший. То же самое будет с браком. Всегда для семьи, – для супруги, для ребенка, для тещи и тестя – а для себя – ничего, я ведь мужик, глава семьи.
– То есть ты вообще семью не хочешь?
– Нет, нет! Конечно, нет! Я люблю детей, обожаю женщин. Может показаться, что домашние дела даются мне легко, но я все-таки ненавижу ими заниматься и с удовольствием спихнул бы их на супругу.
Дима косо посмотрел на Петю, приподняв брови в выражении холодного скепсиса, граничащего с презрением.
– У тебя в яичнице пепел от сигарет остается, и стрелки на брюках не выглажены, о каких домашних делах ты говоришь?
– Это яичница с дымком!
– Ты еще как-то пытаешься это оправдать? Серьезно?
Они рассмеялись. Петя притянул Диму к себе и взлохматил его макушку, как постоянно делал это с Игорем. Казалось, что он и Диму воспринимает как своего младшего брата.
– Ты волнуешься, что всегда будешь один?
– Люди – не панацея от одиночества.
Диме не хотел ни семьи, ни любви, потому что и тем, и другим был сыт по горло, а что еще может предложить женщина? «Человеческая община так устроена, – говорил он себе, отвлеченно размышляя о взаимоотношениях полов, – что, если исключить половое влечение и, пожалуй, стоимость жилья, то может статься, что никто никому не нужен». Однако здесь он, конечно же, лукавил. Дима признавался себе, что наступит день, когда он разуверится в своих убеждениях и заведет семью. При этой мысли всякий раз его будто током било. Он вспоминал людей, в окружении которых рос, – мать, следившую за ним и ежедневно предававшую его, отца, этого титана, с нетерпением ожидающего момента, чтобы вцепиться зубами в своего сына, в приступах опьянения не всегда способного отличить младенца от камня, – и думал, что с такими генами ему лучше бы никогда не заводить детей. Порой Дима боялся сам себя: «Что, если через, скажем, лет десять я стану алкоголиком, как папаша? Если я просто не смогу остановиться? Тоже буду бить родных?» Он честно пытался решить эту дилемму и каждый раз натыкался на очевидный ответ: «Мне нужно держать себя в руках». Но как держать себя в руках, когда негде восстановить силы? Когда ты среди ночи просыпаешься и вздрагиваешь от страха загнанной жертвы, потому что под окнами остановилась машина или же вдали раздался сигнальный гудок полицейской машины? Дима многого лишал себя и в итоге справедливо рассудил, что жить и дальше, лишая себя удовольствий, нет смысла. Он отсчитывал дни до восемнадцатилетия, когда будет окончательно свободен.
– И все же, – продолжал Петя, – не думаю, что ты хоть чем-то похож на своего отца. Я не верю, что существует предрасположенность к пьянству или жестокости. Мы могли бы еще о чем-то рассуждать, если бы у вас был схожий темперамент, но такого невозмутимого человека, как ты, я еще никогда не встречал.
Петя утешал его, думая, что Дима боится быть похожим на своего отца, но больше этого он боялся спутаться с женщиной, похожей на его мать: тихим, незримым вдохновителем всяческих зол и страданий, женщиной, которая была бы страшнее тирании именно тем, что оставалась невидимой и как будто бы безвинной.
Человека невозможно спасти от семьи. Глубинные структуры, которые мы называем воспитанием и часто путаем с характером, генетические предрасположенности, диктующие темп жизни, порабощающая зависимость от старших, которая для некоторых остается ярмом на всю жизнь, вынужденная любовь и множество страхов, плодящихся из поколения в поколение, – вот те рычаги, которые оставляет семья, и, даже лишившись ее, ты найдешь, что никогда не избавишься от ее влияния.