– Знаешь, что? – прикрываясь веселостью, сказал Петя, продолжая ерошить его волосы. – Отныне и впредь с тобой все будет хорошо. Просто знай это.
Дима ничего не ответил. Ему показалось, что эти слова – на секунду севшая ему на плечо бабочка, готовая вспорхнуть, если он будет до того самонадеян, что начнет спорить или же согласится. Они делали его хрупким, напоминая о том времени, когда все было «плохо». Они делали его сильным, давая уверенность в будущем.
***
Дима привык к той жизни, которую вел, очень быстро. Выходил из дома он только по вечерам, когда никто не всматривался в лицо под капюшоном, или рано утром перед тем, как отправиться спать. Его режим сна не то, что сбивался время от времени, он крутил кульбиты, как акробаты в цирке Дю Солей, мешая день с ночью, ночь с днем, и не было ничего странного в том, что подросток, просиживавший за компьютером по четырнадцать часов, отсыпается днем, когда ему нельзя появляться на улице. В своем безделье, омраченном невыносимой тишиной, в которую погружалась в дневные часы квартира, Дима вдруг узнал, сколько в сутках часов и минут. Конечно, он знал это и прежде, но только сейчас они стали для него действительно что-то означать – неподвижность, непрерывность, замкнутость. Дима скучал по тому, как проводил на улице дни напролет, и, чувствуя, как дряхлеют его руки и слабеют ноги, по ночам бегал и ходил на турники как раз, когда на улицу высыпались местные алкаши. Время от времени на них нападала блажь, и они болтали с ним о жизни: жаловались на Путина или с пеной у рта пели ему мадригалы, вспоминали молодость, прошедшую в Советском союзе, рассыпались в земных поклонах землице-матушке и православной церкви. Дима удивился, найдя, что ничуть их не презирает и не боится. Ему было разве что тоскливо смотреть на них. Обычно они кучковались на детских площадках или на лавочках, орали песни, ссорились, ругались, тут же мирились, и, в общем, представляли собой такое же неоднородное явление, как мировое сообщество с его Евровидением, дипломатией, войнами и миротворцами, уживающимися в одной временной парадигме.
– Дим, я собираюсь уехать в Москву.
Петя уже неделю ходил какой-то удрученный, поэтому новость не стала для Димы настолько шокирующей, чтобы хвататься за сердце, хоть и оглушила его на мгновение.
Дима знал, что эта сумеречная жизнь, в которой дни мешались в однообразную серую кашу, не будет вечной, но почему-то был уверен, что закончится она уже после его восемнадцатилетия. Он не был зол, как бывают злы люди, чьи ожидания не оправдались, но боялся признаться, что расстроен, поэтому молчал. Дима даже не изменился в лице, и Петя бросился в объяснения:
– Я имею в виду переехать. Насовсем, – Дима по-прежнему молчал. – Меня переводят по работе с повышением и…
– Поезжай.
Как любой нормальный человек, вынужденный жить за счёт чужой доброты, раздвигая ее пределы каждый день, Дима чувствовал себя виноватым. Он никогда об этом не говорил, но и в том, что Петя до сих пор не завел ни с кем постоянных отношений, он винил себя. Дима знал, что просил, когда пришел к Пете после больницы, и надеялся, что и сам Петя понимал, чем жертвует. Однако сейчас Дима уже не был так уверен, и от этого ему становилось не по себе.
– Поедешь со мной? – все же предложил Петя, пересиливая себя. Он не хотел, чтобы Дима соглашался. Вопреки убеждениям многих, доброта и искренность – это исчерпаемый ресурс, и даже вина, которую нет, нет, да испытывал Терехов, не могла жить в нем вечно. Петя устал от сожительства, – это правда – но он ни в коем случае не бежал от него. У него просто появилась возможность хорошо зарабатывать в большом городе и вместе с тем быть ничем не обязанным родителям (в отличие от Игоря, по-прежнему державшемуся у материнской груди, Петя эмансипировался довольно рано), и он был бы дураком, если бы не воспользовался ей.
– Я вроде как в бегах, – сухо ответил Дима. – Будет тупо так вот просто спалиться, не дотерпев полгода.
– Да, но что ты будешь один делать?
Дима пожал плечами. Он находил немного забавным, немного грустным то, как Петя вынужден волноваться о нем, при этом борясь с переполнявшей его радостью повышения и переезда. Он вдруг решил, что этот человек, бывший ему никем, – ни братом, ни родителем, ни дядей – и без того потратил на него слишком много себя, а все продолжает стыдиться того, что и сам имеет желания, к которым, пусть они и доставляли ему неудобства, Дима относился с уважением.