– То же, что и всегда, – Дима пожал плечами. – Кодить.
Формальности уладили быстро. Квартиру они решили не менять. Хозяевам сказали, что Петя уезжает по работе и оставляет своего младшего брата. Перед отъездом Терехов завел для Димы банковскую карту, куда перевел все деньги со счета, на который долгое время приходил Димин заработок от создания макетов и мелких проектов. Петя никогда не говорил, но он не взял ни копейки из того, что заработал Дима за то время, что они вместе жили.
На перроне они попрощались довольно сухо, словно это было для них обычным делом: Дима знал, что Петя будет написывать ему также часто, как Игорь, а Петя в том себе поклялся еще тогда, когда Дима сказал это свое «поезжай».
Дима смотрел вслед поезду до тех пор, пока тот не стал точкой на горизонте и не исчез вовсе. Он вдруг остро почувствовал, что остался один: с деньгами, квартирой, компьютером, но совершенно один. Его сердце на секунду сбилось, будто поникнув, а затем радостно затрепетало. Один. Один, один, один! Никому ничем не обязанный, ничего не ожидающий, ничем не обремененный. Совершенно один!
Эту оголтелую радость сбил проходивший мимо полицейский патруль. Они не обратили на него внимания, продолжая и дальше громко разговаривать, но их появление заставило Диму вспомнить, что он все еще несвободен. Над ним висело бремя несовершеннолетия, и пока ему не исполнилось восемнадцать, его одиночество не было синонимом свободы. Он не мог быть неосторожным, а потому решил и дальше вести ту жизнь, которая была ему знакома.
Единственное, что изменилось, – это объем работы. Теперь, когда бдительное око Пети не следило за тем, во сколько он ложится и как он ест, Дима наваливал на себя множество заказов и мог без сна просиживать за компьютером по нескольку дней, питаясь одними чипсами и газировкой. Он знал, что ему нужны деньги, – много денег – но, если бы его спросили, зачем, он вряд ли смог бы доходчиво объяснить. Дима только чувствовал, что они нужны, хотя бы потому, что его у них никогда не было.
***
На момент восемнадцатилетия Дима имел общее среднее образование и большой опыт в IT. В шестнадцать он еще переживал о том, что с ним будет без высшего образования, в восемнадцать уже нет.
В свой последний день рождения (последний в том смысле, что больше он никогда не вспоминал об этой дате и, бывало, не сразу мог ответить, если кто спрашивал), в свои восемнадцать, Дима впервые за несколько лет вышел на улицу днем, ничем не прикрытый, с болезненно бледным лицом, похожий то ли на жертву похищения, то ли на умалишенного. Почти от каждого прохожего он ожидал, что тот вот-вот узнает в нем исчезнувшего мальчика и кинется звонить в участок, но оказалось, что он никому не нужен. Никто даже не смотрел на него, за исключением редких девушек – тех, кто, единожды бросив на него мимолетный взгляд, снова искал его в толпе, чтобы рассмотреть внимательнее. Уже ближе к вечеру, обойдя весь город, Дима вздохнул спокойно. Его не тревожило одиночество, его не снедала тоска по знакомым и прежнему образу жизни. Он был один, он был замечательно один. Столь же одинокий, как луна в мегаполисе, затерявшаяся среди огней, но не пропавшая, вольный идти, куда пожелает, свободный делать, что пожелает, совершенно один в огромном мире, полном возможностей, которые ограничивает лишь наличие денег – тех самых денег, ради которых он изрядно потрудился за последние полгода, забывая про еду и сон. Дима сидел на лавочке с бутылкой пива, запрокинув голову к небу, и думал, что это мечта и что эту мечту он заслужил.
Дима подал несколько заявлений в разные инстанции на восстановление документов, утерянных так же, как для него был утерян дом. Он знал, что уедет, как только они будут готовы, хоть и не знал куда.
Весь месяц и даже чуть больше – срок более чем достаточный, чтобы собрать все плюгавые документы, когда тебе нечем заняться, – Дима бродил по городу, в мыслях прощаясь с ним, но без всякой грусти, а скорее даже с раздражением, которое царапало его сердце всякий раз, когда его взгляд останавливался на как будто бы счастливой семье с маленьким ребенком. Дима больше не мог оставаться здесь. Его квартира с той тяжелой, гнетущей атмосферой бедности и убогости, которую он помнил, будто расширилась и поглотила весь город, сделав соучастниками всех его жителей. Дима не мог смотреть на них со спокойной душой. Он, так долго боявшийся выглянуть на улицу и неизменно преданный своей ненависти к взрослым, берущей начало в страхе, который он перебарывал ежедневно, возвращаясь в ту квартиру, в каждом видел врага – одного из тех, кто прятал от него глаза, кто заставлял его думать, что он сам во всем виноват.