Он планировал съехать и был одной ногой за порогом. Уже были куплены билеты на поезд и собрана сумка. Хозяева квартиры нашли новых жильцов. У Димы не было плана – его понимание свободы не подразумевало планирования, и он собирался сойти на любой станции, какая придется ему по вкусу.
За день до отъезда Дима снова гулял по городу между его разновеликими домами. В какой бы момент ни поднял голову, на небе всегда золотились купола. К полудню ноги вывели его на знакомую дорожку. Дима не обратил на это внимания и продолжал идти, пока взгляд его не запнулся о белые стены монастыря. Он поднял голову. Опираясь на широкий белый постамент, к по-зимнему прозрачному высокому небу тянулись бирюзовые шапки куполов. «Кажется, я сделал круг», – с усмешкой подумал Дима, ступая на монастырскую землю. Широким шагом прошел он к собору и, буквально перепрыгнув через ступеньки портика, вошел внутрь так, как если бы входил в свою съемную квартиру – тем же размашистым шагом, с тем же будничным равнодушием.
Он был в этих местах однажды уже после смерти бабушки. В шестом или, может быть, в седьмом классе их вывезли сюда на экскурсию от школы. Тогда Дима не решился зайти внутрь, хотя очень хотел. Он чувствовал непреодолимую нужду с кем-нибудь поговорить, хотя бы и с монахом, но боялся услышать, что всему виной был он сам. Кроме того, его нательный крестик отец заложил в ломбард и так и не выкупил, а без него на святой земле он чувствовал себя почти что голым.
Теперь же, годы спустя оказавшись в небесного цвета зале, Дима не почувствовал ничего, кроме светлой, почти радостной тоски. Он купил свечку и уверенным шагом прошел к иконе Богородицы, к которой в детстве всякий раз подводила его бабушка. Он уже не помнил, что чувствовал и о чем думал, стоя перед ней, только тень бабушки, сохранившая в его памяти тяжесть болезни, по-прежнему стояла здесь и раскланивалась. Дима побрезговал зажигать фитиль от других свечей, боясь перенять от них дух чужого моления, и чиркнул зажигалкой. На кончике свечи затеплилась рыжая капля. Несколько секунд подержав основание свечи над огнем, Дима поставил свечку на алтарь и сложил руки в молельном жесте. Он не читал молитв и, как и прежде, ни о чем не просил. Не знавший, где похоронена его бабушка, Дима пришел только за одним.
– Отныне и впредь, – прошептал он, улыбаясь и прощаясь с ней, – со мной все будет хорошо, бабуль.
И так оно и было.
Акт
II
: ты и я
Глава 19. Подается холодным
Мир раскололся, и вдруг стало тяжело дышать. Ее рука по-прежнему находилась в его руке. Тонкая, легкая, она была крепко стиснута в объятьях его ладони, но сама Катя вдруг оказалась очень далеко, словно их мысли, секундой назад протекавшие в одном русле, делившие общее настроение, оказались отторгнуты друг от друга этим «нет». Теперь ее улыбка и горевшие глаза насмехались над ним. На мгновение Дима ее не узнал.
Это и правда было очень больно.
Катя с тихим торжеством наблюдала за тем, как он бледнеет. Она гордилась своим «нет». Оно буквально выбило из Димы дух, резануло по нему, как лезвие голгофы, и лишило речи. «Ответь, милый, – хотела спросить Катя, – сердце может разбиться, если оно не бьется?41» Он бросил ее тогда. Она бросит его сейчас. Это закономерность.
А все-таки вечер удался. Катя не хотела ссориться и молча ждала, что будет дальше.
– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – попытался отшутиться Дима.
– О нет, я знаю, – с прежней, будто зачарованной улыбкой ответила Кожухова.
– У них очень вкусные ребрышки.
Разыгрывая этот фарс, он так и не отпустил ее руки, делая вид, что ничего не произошло.
– Да, но в этом платье я есть ребрышки не пойду.
Она улыбалась по-прежнему легко, но в глазах мерцала сталь. Как она была довольна собой в тот момент! Отомстить за свои слезы, за свою уязвленную гордость, разбитые надежды и только-только зарождающуюся нежную привязанность было приятно, но еще приятнее было видеть растерянность на его самодовольном лице, видеть его, пытающегося собрать себя воедино и раз за разом проваливающегося, видеть, как дрожит улыбка, подыгрывать ему в его лжи и знать, что они друг друга прекрасно поняли.
Катя вызвала такси в приложении и уже через несколько минут, чмокнув Диму в щеку на прощание, поехала домой, не оглядываясь, но с удовольствием смакуя в памяти каждое мгновение этого вечера. Настроение у нее было прекрасным, но только до того момента, как она оказалась дома. Закрыв за собой дверь и услышав эхо, каким ее дом говорил ей, что он пуст, она вдруг поняла. Все кончено.
Она разделась, приняла душ и легла спать. Правая сторона кровати, которую обычно занимал Дима, была пуста, и она заняла середину, как делала это в те дни, когда не знала его.