Все кончено.
«Что, прямо-таки все?», – спросила себя Катя, хмурясь. Она не могла не испытывать горечи от разрыва с человеком, который занимал все ее свободное время, и это чувство каким-то образом оказалось сильнее злорадства. Гордость ее была исцелена, почти мурлыкала от удовлетворения своей тяжбы, но сердце, но разум! Оба, точно сговорившись, бунтовали, будя в ней страшное волнение, не давая спать, заставляя тянуться к телефону и, смотря на аватарку Диминого аккаунта, ждать, что он напишет, зная, что этого не будет.
Катя проворочалась в кровати до часу ночи, потом она просто отшвырнула мобильник подальше от кровати и лежала, упершись взглядом в потолок. Как она заснула, она не помнила, но проснулась Катя рано и совершенно разбитая. Дальше потянулись дни, удивительно бесцветные, неживые, проживаемые лишь за счет YouTube и безвкусных, пресных сериалов.
Все эти дни ее преследовали призраки, которыми она заполнила дом. Это были она и Дима, курящие на балконе, болтающие на кухне, трахающиеся у стены и на барной стойке. Ее воспоминания оживали, приобретали плоть, и она могла поклясться, что слышит, как Дима гремит инструментами на кухне. Иногда, забывшись, Катя что-то выкрикивала в пустоту квартиры, но отвечал ей не насмешливый голос, а стены, несущие в себе какое-то скорбное выражение жалости к ее одиночеству.
Катю неотвязно преследовала мысль, что всю мебель в квартире нужно заменить. Они трахались почти на каждой поверхности этой квартиры и не было, пожалуй, ни одного места, на которое она могла бы взглянуть без заливающего щеки возбуждения. Они занимались сексом в ванной, душевой, на балконе, упираясь грудью в открытое окно, перед зеркалами в гардеробной, когда он показывал, как болезненно открыта она может быть. Туалетный столик и вовсе был отдельным фетишем Димы – они так часто им пользовались, что Катя раза три меня обивку на несчастном стуле и держала столик пустым, потому что потом приходилось долго наводить на нем порядок (хотя, именно то, как все рушилось, падало, разлеталось, как опасно стучал столик и дрожали на нем зеркала, было самым восхитительным). Теперь, когда все было кончено, – а Катя в этом почему-то не сомневалась, вспоминая его растерянное лицо, жалкую, но как всегда уместную шутку, – нужно было что-то менять, но она не понимала что именно. Если к тебе подкатывает яйца учитель – ты переводишься в другую школу, если тренер – в другой клуб, но если вся твоя квартира буквально вытрахана с пола и чуть не до самого потолка, неужели менять квартиру? Катя не думала, что все так затянется, когда предлагала встречаться Диме у нее, а теперь она злилась на себя. Злилась она еще и на то, что сам Дима не спешил с ней встретиться, не пел серенады под окном, не заказывал цветов и игрушек, пытаясь завлечь в отношения. Он просто исчез, и ее это возмущало. У Кати складывалось ощущение, что ей попользовались и бросили, но оно было таким смешным, таким сюрреалистичным, что ее тянуло посмеяться над собой.
Они были одинаковы. Что у одного, что второго раздутое до невероятных размеров, но такое уязвимое эго – совсем как воздушный шар. Дима ранил ее, она ранила его – квиты, и все на этом.
Со временем горечь от расставания переросла в сожаление. Катя не была ни злой, ни равнодушной, и от воспоминания о том вечере сердце в ее груди – то самое сердце, о котором она привыкла думать, как о мертвом грузе, – сжималось. Дима казался таким потерянным, таким несчастным. Почему, чего он ожидал? Он, человек с таким сердцем и такими мыслями, чего он мог от нее ожидать?..
От нее, с таким же сердцем, чувствующим так глубоко, что жизнь становилась невыносимой. Такими же мыслями, от которых становилось почти также паршиво, как во время ломки от ноотропных препаратов.
– Может ли разбиться, – спрашивала Катя себя, высовываясь из окна с сигаретой в руках, – если не бьется?..
Но потом она вспоминала другой их вечер и снова злилась. Разве она не имела права ему отомстить? Разве он не заслужил? Так почему же она его жалеет, когда он ее не пожалел!
Несколько дней она была совершенно разбита. В каком-то забытьи Катя отключила беззвучный режим, и всякий раз, когда она слышала звоночек уведомления, ее ослеплял яркий луч надежды. Но Дима ей не писал, и сил общаться с кем-то другим у нее не было.
– Неужели я не стою того, чтобы за меня бороться? – возмущалась она со злыми слезами, в очередной раз обманувшись жужжанием уведомления. – Что, один раз отшили, так сразу все? Вот так просто?
Потом Катя вспоминала, как все-таки красиво она ему отказала, и на мгновение ей становилось приятно. Она находила всю эту картину – искры снежинок, Большой театр, ночь, в дребезги разбившее его робкие слова уверенное «нет», – необыкновенно изящной и поэтичной. Ее внутренний эстет торжествовал, но в то же время громадное одиночество, поглощающее разум, накатывающее десятитонными волнами, бьющими о самое сердце, отнимало у нее много сил. Катя пыталась отвлечься, переписывая все те лекции, которые пропустила, начиная уже сейчас заучивать билеты. Чудом она вспомнила, что на следующей неделе у нее сразу три зачета, и в зубрежке провела все выходные, снова отключив звук у телефона, и все же отвлекаясь на него каждые десять минут. Ей что-то писала Марина, но она не хотела рассказывать ничего об этом вечере. Ей звонила несколько раз Наташа, но она не брала трубку, не чувствуя в себе сил на разговоры. Кати хватало лишь на то, чтобы отвечать смеющимися смайликами на мемы, которыми полнилась ее личка, но скоро она перестала делать и это. Она все с большим нетерпением ожидала вечера Вероники Кирилловны, мечтая забыться хотя бы на один день.