Кате нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто понял бы ее, кто не стал бы ее судить, насмехаться, тыкать пальцем, – «а я говорила!» – с таким человеком, в котором она могла найти защиту, если не поддержку. В конце концов она не нуждалась в совете, ей хотелось именно выплакаться и чтобы ей сказали, что все будет хорошо и ничего непоправимого не случилось. Но Катя не знала таких людей среди своих друзей, а родители… Они не поймут, никогда не понимали, всегда говорили не то, что она хотела услышать и тем самым продавливали ее тоску глубже в самую глотку так, чтобы невозможно было рыдать из-за застрявшего в горле кома и оставалось только терпеть.
Катя весь день провела, помогая Веронике Кирилловне контролировать процесс подготовки дома к празднику. Сама же она пустила по залу голубые гирлянды, сама украшала пышную елку, сочувствуя ее голубоватым иголкам, которые должны были осыпаться в скором времени, сама выбирала одежду и проявляла к матери такое внимание, что та едва не пустила слезу. На следующий день, снова прокрутившись вокруг матери все утренние часы, она сидела перед зеркалом и смотрела в него пустыми глазами, не помня ничего о прошедшей неделе, зато все еще ясно слышавшей «нет» того вечера.
Было ли это «нет» отказом? Но отказом от чего, ведь ей ничего и не предложили, она слишком поторопилась. А если бы он предложил ей встречаться, если бы она услышала, что он к ней что-то чувствует, смогла бы она сказать «нет»? Еще никогда Катя так сильно не кляла свой проклятый характер, и внутренний стержень, который служил ей опорой во всех несчастьях, сейчас был ей ненавистен. Холодный расчет, с каким она провела свою партию в тот вечер, убил всю радость последующих дней, а в том, что эти дни непременно должны были быть радостными, она не сомневалась.
Катя потянулась к платью, усыпанному стразами по всей длине и искрившему даже при самом тусклом свете, и накинула болеро (голые плечи и глубокое декольте смущали ее). Раскатав по рукам плотные черные перчатки и бросив взгляд в зеркало, она почувствовала, что выглядит как-то не так, но придираться не стала, – все равно Вероника Кирилловна будет недовольна. Туфли с изящными веточками и стразами в форме листьев на задниках Катя надела в последнюю очередь.
В дверь постучали, предупреждая о вторжении. Не дожидаясь разрешения войти, Вероника Кирилловна широким шагом пересекла комнату. Она окинула Катю взыскательным взглядом с головы до ног, и на ее лице появилось кислое выражение.
– Катя! Девочка моя! – воскликнула она. – Какое болеро? Оно убивает платье! Что за перчатки? Они слишком тяжелые! Надень декоративные!
– На моих затяжка. Другие розовые и зеленые.
– Тогда я принесу свои, погоди, – уже в дверях Вероника Кирилловна оглянулась. – Туфли, кстати, изумительные.
Катя насмешливо улыбнулась. Конечно, туфли были изумительны – их купила Вероника Кирилловна. Перчатки, которые она принесла, тоже были изумительны. Отделанные сетчатым кружевом, они удобно облегали руку, почти не сковывая пальцев. Вероника Кирилловна придирчиво оглядела Катю. На ее лице проступило выражение сытости – именно так выглядело удовлетворение.
Чувствуя себя довольной, как бывает доволен человек, завершивший мелкое, но неприятное дело, Вероника Кирилловна вышла из ее комнаты. Только на секунду она обернулась в дверях. Катя сидела на кровати, уставившись пустыми глазами на руки. Одета она была со вкусом, но ее грустное, отстраненное лицо накладывало на весь внешний вид печать отрешенности и уныния. Это бросалось в глаза и портило удовольствие Вероники Кирилловны, которое она получала, видя, что все складывается, как надо.
– Что-то случилось? – спросила Вероника Кирилловна.
В ее голосе была будничная резкость и вызов, будто она готовилась к драке, будто она спрашивала: «Чем ты недовольна?» Катя покачала головой.
– Нет.
Вероника Кирилловна еще какое-то время постояла в дверях.
– Это, конечно, не в моих правилах, – выдавила она через силу. – Но я взяла на себя смелость сделать карманы в складках юбки. Так что можешь не брать клатч, все равно кидаешь его где ни попадя. И если хочешь, можешь надеть то ожерелье, которое тебе подарила Даша. Я стерплю.