– Я надену что-нибудь другое.
Вероника Кирилловна качнула головой и ушла, так и не закрыв за собой дверь. Ей еще нужно было собрать мужа, посмотреть, чтобы все было на своих местах и в идеальном порядке: чтобы семейные фотографии были только те, которые создавали впечатление счастливой семьи, чтобы памятные вещи – безделушки, которые не давали выкинуть Катя и ее отец, – были убраны, а подарки, полученные с прошлых лет, выставлены на самые видные места – так в любой момент можно будет заполнить пустоту в разговоре. Вероника Кирилловна чувствовала, что у нее еще очень много дел, и это воодушевляло ее, как воодушевляет деятельного человека всякая задача, с которой способен справиться только он и никто другой. Она думала, что косяков будет не так много, как год назад, но в то же время надеялась, что их будет достаточно, чтобы занять ее до самого прихода гостей. Иначе ей пришлось бы иметь дело с Катиным плохим настроением, что плохо влияло на эмоциональный фон Вероники Кирилловны и, соответственно, на весь дом, сердцем которого она была.
И все же, мечась по дому и саду, Вероника Кирилловна не могла не вспомнить пару раз об удрученном виде дочери, и всякий раз она только качала головой. Она считала Катю скрытным ребенком. Это она в ней уважала, это же она кляла. Катя никогда не говорила с ней о своих проблемах и на всякое замечание скалилась и шипела. Возможно, если бы Вероника Кирилловна научилась смягчать свой рабочий тон и перестала рассматривать Катю как одну из своих моделей, а вместо этого проявила бы участие к ее переживаниям – кто знает, может, тогда она обнаружила бы в дочери нерастраченный груз любви, которую некому было подарить. Но она была занята. Она была трудоголиком, а в перерывах – светской дамой. Быть матерью у нее не было времени.
К восьми часам, услышав пронесшееся по дому «Антон Лексеич, сколько лет!», Катя спустилась вниз. Ее родителей поглотило возбуждение, спровоцированное внезапной радостью от встречи с людьми, которых они не видели почти год и которых с большим удовольствием не видели бы еще столько же, потому что привычка решать все по телефону и видеосвязи лишила их необходимости живого общения. Привыкнув так думать, Катя не без удивления обнаружила, что радость родителей была искренней.
Целый вечер она вяло раскланивалась с гостями и много молчала. Вынужденная составлять компанию Веронике Кирилловне, Катя отбывала свою повинность с кротостью, которая удивила ее мать и порадовала гостей (они потом еще не раз вспоминали о том, какая чудесная у Кожуховых дочь). Эти спокойствие и тихая радость, отражавшиеся в ее взгляде, на деле были скукой, которой смирение и тоска придавали водянистый блеск.
В этом обществе каждый кого-то копировал, а те, кто не нашел себе кумира, непременно уяснив какое-нибудь не всегда верное впечатление от соприкосновения с носителями другой культуры, интуитивно или нет, но обязательно подражали.
Мужчины изобретательностью не отличались. Большинство их партнеров были американцами, не имевшими своего стиля, как сказала бы Вероника Кирилловна, поэтому они все подходили под типаж карикатурного богача с большим животом, пузырящимся над лентой ремня, сигарой в зубах и виски в роксе. Их дамы, скрывающие характер за приторным восхищением, неспособные выбить из себя чисто русский дух и потому прекрасные матери, но не более того, были другого толка. Завидуя Веронике Кирилловне в том, как ее французские корни так выигрышно наложились на петербургское происхождение, что она стала известным дизайнером, да еще и удачно вышла замуж, в преддверии праздника они перетряхивали кошельки своих мужей, чтобы «быть не хуже». Из заграничных поездок (главным образом в качестве сопровождающих детей, потому что, опять же, это были прежде всего матери) все они уясняли себе тот или иной стиль, предшествовавший понятию «красота». Отсюда и получалось, что в «ядрышке» Вероники Кирилловны появлялись женщины, привившие себе веселость и легкость француженок, и женщины, чопорностью и вытянутыми непривлекательными лицами напоминавшие англичанок. Кате же горячо не хватало горячих, страстных натур, подобных испанкам и итальянкам. Она находила это общество скучным, и не только потому, что все это было деланное, наносное, сколько потому, что разнообразия здесь было мало.
Катя прожила в Европе не один год и много что видела (удивительно, как много времени высвобождает отсутствие личной жизни). Она знала Старый свет не по одним романам, хотя, благодаря деньгам матери, только с лучшей стороны. В отличие от всех этих восторженных женщин в летах и молодежи, смотревшей за бугор, истекая слюной, Катя уяснила себе одну простую истину: люди везде одинаковы. Все то, что некогда делало француза французом, русского русским, испанца, португальца, англичанина – испанцем, португальцем, англичанином, – все это исчезло, сделав людей на многие поколения вперёд американцами.