– Коля, – со сдержанной улыбкой поприветствовала его Вероника Кирилловна. – У тебя совершенно съехал галстук, мой дорогой. Позволь, поправлю.
Этим "мой дорогой" она пыталась смягчить резкость и непримиримость своей натуры и делала это весьма успешно.
Катя имела так много всего, чем хотела поделиться, но Сергей Анатольевич не дал ей ни минуты. Бросив что-то вроде «Ну у вас будет еще время поболтать», он увел Николая Степановича наверх в Синий зал.
Как и в прошлом году, все собрались на первом этаже, слушая речь президента. Что было в умах у собравшихся – неизвестно. Может, они думали о том, сколько денег потеряли за этот год, может, вспоминали тех, кому деньги не купили жизнь и кто умер на ИВЛ. Впрочем, уверенным можно было лишь в одном – Сергей Анатольевич слушал речь президента и проникался. Пару раз он смахнул слезу со своего мясистого лица, не переставая кивать головой. Он бывал на редкость падким на красивые слова и слушал все выступления президента, хотя патриотом был постольку, поскольку ни одна из сфер социальной жизни России не касалась его благосостояния.
Все гости вышли во двор, едва куранты отбили двенадцать. Ровно в 00:03 темное небо озарил первый залп фейерверков. Нанятые Вероникой Кирилловной люди разнесли гостям бенгальские огоньки и помогли зажечь. По установившейся традиции, когда последний фейерверк отгремел свое и осыпался, Сергей Анатольевич зачитал по памяти речь, которую заготовила его супруга, и поднял бокал с шампанским, не произнеся и половины. Те из гостей, кто уже успел набраться, громко прокричали:
– Ур-р-р-а!
– Молодец, Серега! Все правильно сказал!
– Давай-давай! Жги!
И тут же одним глотком, словно это была водка, а не французское шампанское, опустошили хрустальные бокалы. Их супруги с недовольными минами ждали момента, когда можно будет избавиться от этой пьющей челяди и удалиться в свой ханженский салончик.
Катя заметила краем глаза, что к ней приближается Саша. Разговаривать она с ним не хотела, да и не о чем было, поэтому она круто повернулась к нему спиной и, сделав несколько шагов, почти столкнулась с Николаем Степановичем.
– А я к тебе шел! – воскликнул он. – Не хочешь пройтись?
Катя кивнула и взяла его под руку. Зима была не в пример холоднее прошлой. За пару дней до нового года выпал снег и все не сходил. Перед приездом гостей дорожки расчистили, сняли с них корку льда, но Катя все равно с недоверием поглядывала под ноги – сезон явно не располагал к прогулкам в туфлях.
Катя чувствовала, что ей необходимо поговорить с кем-нибудь, кому она могла выговориться, не боясь быть осмеянной или пристыженной. Увы, за годы таким человеком не стал ни ее отец, ни ее мать, подруг же она выбирала себе вовсе не по склонности к эмпатии. Часто, когда ей было особенно тяжело, Марина сводила ее осторожные жалобы в саркастическую шутку, Наташа имела склонность переводить разговор на то, как она «оказалась в похожей ситуации», Лерины толстовские размышления было просто невозможно слушать, а от Нади не было никакого толку – без Марины она иной раз даже думать не могла. Из родителей советчики тоже были никакие. Когда она приходила к ним с проблемой, что один, что второй смотрели на нее с особым выражением, говорившим «Эге! Я все про тебя знаю!», хотя знали они о ней ровно то, что она позволяла им знать, тщательно оберегая свою личную жизнь. Вот и выходило, что только крестный имел в ее сердце особое место. С ним она чувствовала себя способной сбросить броню и попросить совета. Не так, как просила у отца (только ради того, чтобы он гордился своим отцовством и чувствовал себя востребованным), не так, как просила порой у матери (с тем, чтобы она наконец-то успокоила свой материнский инстинкт и не лезла в ее дела), а по-нормальному, готовясь слушать и поступать так, как ей предложат.
Они вышли на мостик и остановились. Это было отдаленное место, куда свет главного дома почти не доходил, и площадка освещалась лишь низкими уличными фонарями в китайском стиле.