Многие люди так или иначе обнаруживают склонность к коллекционированию. Для кого-то это вино, фотографии, бабочки, листочки, цветки в горшках, но для Марины это были сим-карты, вернее, записанные на них контакты. Она бы сама не смогла объяснить, зачем заводит столько карт – под каждого нового парня, которому она давала свой номер телефона, новая сим-карта, новый WhatsApp. Это были истории ее отношений, могилы ее надежд. В SIM-картах она хранила их переписки от начала с кучей слащавых смайликов до конца, когда все эмоции сводились к Caps Lock, и временами перечитывала их, как книгу, каждый раз находя что-то для себя интересное.
Марина никогда не удаляла контакты. Добавляла в черный список, – да – меняла SIMку, – да! – но никогда не удаляла. Выбрав из десятка SIM-карт нужную, ошибившись, и найдя более нужную, она пролистала контакты и не без брезгливости нажала на звонок.
«Хорошо бы оставить все, как есть, – со злостью подумала она, слушая гудки. – Чтобы ты тоже помучился, мудак!»
Трубку взяли не сразу, но все-таки гудки замолкли.
– А ты настойчивая, – хмыкнул Дима.
– А то ты не знал.
– Звонишь просто потрепаться?
– Есть предложение.
Глава 22.
Panem et circenses!
46
Хотя Катя пообещала себе и крестному сделать все от нее зависящее, чтобы помириться с Димой, куча сериалов и фильмов, просмотренных за новогодние каникулы, принесли ей долгожданное успокоение. Она пересилила свои эмоциональные переживания и рассматривала все случившееся в ретроспективе. Дима как-то слился со всеми этими актерами, с их героями и их проблемами и перестал существовать в реальном мире. Конечно, вспоминать о нем по-прежнему было больно и тяжело, но эти чувства были притуплены и наполовину выдуманы. Катя начала поправляться и думать о Диме, как об этапе своей жизни, рассматривать его, как кубик Рубика, находя в его гранях отражение всякого опыта, который она приобрела.
После каникул Катя опять переехала к себе в квартиру. В этом не было никакой надобности, потому что обучение продолжалось дистанционно, но все-таки она чувствовала себя спокойнее, зная, что она никого не ждет. А, может быть, наоборот – она кого-то ждала и не хотела его пропустить. Единожды она вспомнила о том, что когда-то в ее жизни был другой человек – когда запустила кофемашину под вторую чашку кофе. И еще раз, когда засыпала на левой стороне кровати. И еще раз, когда увидела пепельницу на лоджии, – она никогда не курила столько, как тогда.
«Кать».
«Катя».
«Катяяяяя».
«КОЖУХОВА, ЕБТ».
Катя открыла чат с Мариной.
«Чего тебе?»
«Хочешь в рестик сгонять?»
«На кой?»
«Да просто». «Папаша же в итальянскую кухню ударился». «Пидора зови, макаронами накормим ».
«Лан, пошли».
«Ток без пидора».
«Конечно без».
Делать все равно было нечего. Конечно, впереди была сессия, где-то за ней маячила курсовая, но разве это дело? Катя всегда считала, что в учебе главное – это удачный билет вытянуть, потому что учи не учи, а препод, задайся он целью, все равно тебя завалит, да еще и так, что потом за тройку будешь ему руки целовать.
В назначенный день она вышла из квартиры, спрятав лицо под легким макияжем: немного тональника и пудры, чуть-чуть румян, легкое прикосновение скульптором там и здесь, горошина консилера под оба глаза, пару невесомых взмахов тушью, недостойное упоминания количество геля на бровях и все, ничего лишнего.
В три часа дня в парке, примыкающем к ее ЖК, пели птички, светило солнышко, мерцал снег на расчищенных дорожках – в общем, день имел все атрибуты, положенные хорошему дню. Катю бесило это неожиданное оживление в природе, потому что всегда жалко терять хороший погожий день в квартире или в стенах ресторана. Она вспомнила, что в детстве таких дней было определенно больше, и ни один из них не был утрачен, кроме тех, которые она проводила с простудой и не без зависти и слез смотрела на улицу, видя толстый слой хрустящего снега еще нетронутым и пышным, как пачка балерины. Теперь же она не всегда могла заметить первый снег, первую бабочку или первый одуванчик, и не таким уж праздником была клубника, не горками и не ледяными скульптурами запоминалась зима. Катя скучала по тому времени и по тому ребенку, которым была, находя, что годы изменили жизнь не в лучшую сторону. Теперь она всегда куда-то торопилась, зачем-то бежала, много юлила и слишком часто обращала внимание на людей, его недостойных. Ее раздувшееся эго охватывало целый мир и требовало ему подчиниться, ограничивая своим пониманием того, что можно и нельзя, тогда как именно разнообразие делало жизнь привлекательной. Но Катя не знала, как засунуть это чувство собственной исключительности и значимости обратно в себя и начать принимать людей неидеальными, и научиться прощать их.