Катя как раз захлопнула крышку ноутбука и упала на кровать, когда раздался противный булькающий звонок по видеосвязи. Она увидела аватарку Димы и смахнула изображение трубки, чтобы ответить. Дима только открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг передумал. Катя ждала, пока он соберется с мыслями, но вдруг он рассмеялся.
– У тебя что, наконец-то крыша поехала?
– Нет, просто!.. – Дима разразился хохотом. – С такого ракурса я с тобой еще не знаком!
Катя смотрела в экран, вжавшись в подушку, отчего даже ее худое лицо смешно сморщилось кожистыми складками и глаза казались маленькими, как у жирного китайца.
Кожухова нахмурилась и сбросила звонок. Буквально через пару вздохов, телефон снова завибрировал.
– Кать, как прошел экзамен?.. – в комнату влетела Вероника Кирилловна, никогда не отличавшаяся вниманием к частной жизни своей дочери, а потому не стучавшаяся в двери. Ни в одну.
Катя подняла на нее глаза, когда вдруг с экрана ее телефона, скрививший до неузнаваемости лицо Дима спросил крякающим голосом:
– Как насчет пошалить?
Катя еще не успела рассмотреть комичный вид Димы на экране, когда Вероника Кирилловна выхватила телефон из рук дочери и бросила его на пол.
– Что это?! – гневно воскликнула мать.
Катя непонимающе уставилась на нее.
– Полагаю, это был телефон. И даже если ты его разбила, говорящего по ту сторону это никак не расстроило. А вот меня – вполне себе да.
– Это с ним ты в последнее время по ночам разговариваешь? – продолжала кипеть Вероника Кирилловна.
– Да, – Катя все еще не понимала претензий.
– Вот с этим… Этим! – женщина не находила слов, чтобы выразить свое отвращение к человеку, с которым общалась ее дочь. Тот, кого она увидела на экране, показался ей мерзким, вульгарным, отвратительным типом. Вероника Кирилловна лишь мельком увидела его лицо, но уже ненавидела его лютой ненавистью. Она, как и Фрейд, не верила в дружбу противоположных полов, а принимать в семью человека с таким лицом отказывалась, даром, что Катя ни о чем таком не думала – ее мама подумала обо всем наперед.
– Марш в зал! – скомандовала Вероника Кирилловна. – Я и отца твоего позову!
Вероника Кирилловна, как ошпаренная, выскочила из комнаты.
Прежде чем последовать за матерью вниз, Катя подняла телефон. По экрану расползалась паутина трещин, а за ней Дима давился смехом.
– Ты труп.
Наконец, Дима громко расхохотался.
– Мне-то ничего не грозит, а вот тебе!..
– Я придушу тебя своими руками.
– Лучше бедрами!
Катя сбросила звонок и вышла в коридор. В зале ее уже ждали родители. Вероника Кирилловна ходила из угла в угол, и, увидев ее, зло воскликнула:
– А вот и она!
Сергей Анатольевич поднял голову. Под его глазами залегали круги усталости и раздражения. В последнее время его супруга усилила слежку за дочерью, беспокоясь, как она говорила, об ее экзаменах, а на деле выслеживая, с кем же она там болтает по ночам. Все результаты наблюдений – жалобы, замечания, подозрения – Вероника Кирилловна приносила в кабинет мужа и заставляла его принимать активнейшее участие в обсуждении будущего их дочери, которое сплошь было выдумкой ее метущегося в клетке стен воображения. Она не знала Катю настолько хорошо, чтобы иметь хоть какое-то понятие о ее склонностях и желаниях.
– Что ты опять сделала? – прямо спросил Сергей Анатольевич.
– Не знаю, – Катя села за стол. – Сейчас расскажет.
Вероника Кирилловна уже была во всеоружии. Она чинно опустилась на стул и, сложив руки перед собой с видом полнейшей невозмутимости и в то же время искреннего участия, тяжело вздохнула. Катю не отпускало чувство наигранности всего действа, но она терпела.
– Послушай, Катя, – Вероника Кирилловна решила начать с лирического отступления. – Я понимаю, ты особенная девочка.
– У меня что, проказа?
– Не перебивай! – прикрикнула Вероника Кирилловна и продолжила мягким голосом: – Тебе трудно ладить с людьми, ты очень замкнутая и нелюдимая. Возможно, ты и сама это понимаешь, и тебя тоже это пугает, как нас с отцом.
Сергей Анатольевич не слушал, только кивал. Он по опыту знал, что от него другого не требуется. Он взял себе за правило оставаться в стороне, когда женщины выясняют отношения, потому что всякий раз, когда он пытался проявить участие, его сносило волной совместного негодования, с которой он не умел справиться.